Суббота 23 июня, 03:06
Пасмурно + 20°
Ольга Кузьмина

71 год назад под Москвой наши солдаты сделали невозможное. Немецкие войска, имевшие славу непобедимых, были отброшены от стен столицы. Натиск был сокрушительным.

В каждой семье, наверное, хранятся свои истории о войне. Есть такая история и в нашей. Брат моего деда, для меня – дядя Гриша, был отправлен в разведку – вдвоем с однополчанином. Немцы были рядом, но чтобы настолько – об этом наши не знали. И услышав совсем рядом немецкую речь, бросились на землю, пытаясь бесшумно зарыться в снег. Немцы – человек пять – остановились совсем рядом, в двух шагах. Закурили, посмеялись. Принялись болтать о чем-то.

Дядя Гриша понял лишь одну фразу – немецкий учил, но знал плохо: «Der Führer ist nicht Lügen». Фюрер не врет. Ну или фюрер не лжец. И еще одну, сказанную дальше: «Победа близко, но как же тут холодно…»

Они лежали в сугробе, впечатываясь лицами в снег и замерзшую грязь, смешанную с соломой, гортанные голоса были совсем рядом, но звучали глухо, точно через вату. И еще что-то противно и громко стучало – заглушая все остальные звуки. Потом он понял – сердце…

Для вылезших из снега, чудом спасшихся пацанят то поле, в котором они столкнулись с такими же, по сути, пацанами, но – врагами, – казалось бескрайним. И именно тогда, рассказывал дядя Гриша, глядя в совершенно черное и абсолютно равнодушное зимнее небо, он вдруг подумал, что когда-нибудь весь этот ад кончится, и можно будет просто лежать в поле, покусывая стебелек, и считать звезды или облака, не боясь и не думая ни о чем, кроме жизни. И почему-то понял, что победа будет – обязательно, иначе просто не может быть.

А мой дачный сосед Иван Иванович, доживший до 90 лет и только недавно ушедший, воевал под Наро-Фоминском – собственно говоря там, где потом и построила его семья свою скромную дачу. Он любил пройтись вечером по поселку, но стоило хоть чуть-чуть похолодать, обязательно надевал перчатки. Я то замечала, но думала – возраст, сосуды. А как-то выяснилось по случайности, что руки у него болят с молодости – точнее, ладони. Иван Иванович, в годы войны – просто Ваня, – служил артиллеристом. И в самые лютые морозы кожа у него и однополчан примерзала к орудиям – несмотря на выданные варежки. Я как-то глупо переспросила: «Было очень больно…?» Он посмотрел на меня с какой-то жалостью, качнул головой: «Да на морозе разве почувствуешь… Она же потом приходит, боль. Но зло брало страшное – прицеливаться тяжело…».

Ну а несколько лет назад подо Ржевом, купив старый деревенский дом-развалюху, подруга моя принялась в нем убираться. И в старом подслеповатом буфете, из самого дальнего его угла достала на свет две тарелки, сделанные из невероятно тяжелого, толстого фаянса. На оборотной стороне тарелок гордо парил знаменитый немецкий орел. Свастика над его хищной головой была такой яркой, так била по глазам, что хотелось стереть ее, как-то сковырнуть.

Первая мысль была - бывший хозяин дома был человеком в годах, наверняка воевал, небось дошел до Германии... Но зачем было тащить с собой такую тяжесть? Размышляя об этом, мы решили тарелки оставить. А когда обмывали их у колодца, местные пояснили - да в полях такую посуду находили. Немецкие офицеры вкушали с фаянса. И показалось тогда – похолодало. И в прелестных перелесках, разрезающих привольные поля, стало мерещиться что-то странное, страшное и чужое – то, что когда-то появилось на этой земле, перевернуло ее и покалечило, напитало кровью так, что и за десятки лет не вымылась она ни дождями, ни слезами, ни ручьями и речками, текущими тут и впадающими в Волгу, которая помнит все…

Почему-то все это – и дяди Гришино поле, чуть не ставшее полем смерти, и ободранная с ладоней кожа Ивана Ивановича, и какой-то невероятный для моего восприятия факт еды с фаянса (брать с собой такую тяжесть могли только те, кто очень верил фюреру) – причудливо смешались в моей голове. И нарисовали какую-то странную, невероятную картину того, что было тогда, семьдесят лет тому назад. Картину, которую можно анализировать до бесконечности и рассматривать в деталях, дорисовывать и дописывать, держать на расстоянии и практически прижимать к сердцу. Но сколько бы я этого ни делала, все равно не могу понять – как они это сделали. И откуда были найдены силы, развернувшие историю в эту, а не в иную сторону.

Семьдесят лет. Собственно, цифра, которая вписывается в рамки одной человеческой жизни. А все, что можно пережить, – не бесконечно. Но когда я вижу как плачут, вспоминая войну, немногие оставшиеся в живых ветераны, внутренне замираю. В их жизни были и эти поля, где ждала смерть, и безжалостно убивающие морозы, и бесцеремонно наступающий немецкий фаянс… Они знаю что-то такое, чего мы узнать все равно не сможем. И поклон им за то, что ценой невероятно каких усилий они упасли нас всех от этого знания.

«Der Führer ist nicht Lügen». Фюрер не врет. Ну, наверное он действительно полагал что все просчитано четко. Но Победа не была близкой. Причем не его Победа. А та, которая досталась в итоге тем, кому должна была достаться. Даже если это и казалось невозможным.

Отсчет дней, оставшихся до Победы, по-настоящему начался тут, под Москвой. На этих полях, занесенных снегом. В этих подмосковных овражках, летом зарастающих земляникой. У этих ручьев, скрытых удушливой таволгой.

Трудно понять, как они сделали это. Но – сделали.

Поклон вам до земли. И вечная память.

Читайте также

Столица помнит и чтит ветеранов, защитивших город от фашистов

Сергей Собянин открыл празднование 71-годовщины битвы за Москву.

Рано утром мэр возложил венки к могиле Неизвестного солдата и памятнику маршалу Жукову, а днем в здании мэрии на Новом Арбате торжественно поздравил ветеранов с Днем воинской славы и вручил  награды - представителям разных поколений -  и медсестре, и "афганцу" и фронтовику (посмертно) (читайте далее...).

Мнение автора колонки может не совпадать с точкой зрения редакции "Вечерней Москвы"

Новости СМИ2

Загрузка...

Новости СМИ2