Портал городских новостей

Приглашение на «Уроки чтения»

19:55 24 ноября 2013 301
Александр Генис

Александр Генис

Фото: "Вечерняя Москва"

Новая книга Александра Гениса, вышедшая в "Редакции Елены Шубиной", - это пошаговая инструкция к достижению гармонии. Ведь, по мнению автора, чтение — «общедоступное ежедневное счастье».

В нью-йоркской мастерской Олега Васильева я любовался его работой — пикник с друзьями. Лесная поляна, костер, котелок, Эрик Булатов, Илья Кабаков — и непонятные черные пятна.

— А здесь что будет? — спросил я, думая, что вижу незаконченный холст.

— Ничего, — объяснил художник, — черное — то, что я не могу вспомнить.

Забвение творит не хуже памяти, но наоборот. Оно придает воспоминанию ажурность кружева, моста и тени. Сплошная память — реальность монстра, вроде несчастного Фунеса из рассказа Борхеса. Не умея забывать, он не может так сокращать прошлое, чтобы оно уложилось в сюжет или образ.

Остальные, не исключая Пруста, с этим как-то справляются.

Забывая одно, мы выделяем другое, создавая свою картину мира даже тогда, когда принимаем ее за универсальную.

Когда миссионеры показали дикарям две одинаковые Библии, то сам факт существования идентичных предметов поразил туземцев больше, чем виски, бисер и ружья. В мире, считали они, нет ничего одинакового, и были правы, потому что каков бы ни был тираж, каждый экземпляр книги отличается от другого: он связан с хозяином воспоминаниями об их встречах. В этом, настаивает Пруст, книга ничем не отличается от других вещей, живущих в нашей памяти: между словами, прочитанными когда-то, живет порыв ветра или солнечный луч, если тогда и правда дул ветер или светило солнце. Эта очевидная мысль, собственно, и подбила меня на инвентаризацию библиотеки.

Не той, вполне материальной, что хранит на страницах книг следы многолетней связи (спорные пометки, кляксы маминого борща, билет чужой страны, где еще ходят трамваи), а той, что полвека собиралась в голове, сердце и желчном пузыре. Призрачная, как сон, и, как он же, бесспорно существующая, эта библиотека живет ровно столько, сколько я, и не передается по наследству. Вольное и невольное в ней соединяются, как сознание с подсознанием, но лошадь с всадником иногда меняются местами, и тогда я выношу из книги совсем не то, что предполагал ее автор, толкователь и традиция, а то, что запомнилось само и навсегда. О чем, скажем, «Война и мир»? О низком небе Аустерлица? О Наташе? О Наполеоне в горящей Москве? ≪Ничего подобного, — читаем мы у Набокова, — о лунном свете. Во 2-й главе 3-й части второго тома обратите внимание, — говорит он студентам, — на тщательную отделку лунного света, на тени, выдвинутые вперед, к свету, словно ящики из комода≫.

Именно такого Толстого Набоков назначил предшественником Пруста. Вряд ли бы с ним согласились обе жертвы сравнения, но меня занимает другое. Насколько же набоковская библиотека отличается от той районной, с которой я вырос, насколько персональными, уникальными, почти неузнаваемыми становятся прочитанные книги только от того, что они прочитаны нами. Получается, что описать свою библиотеку — значит написать ее заново, со всеми помарками памяти, ее неумышленными искажениями, добавками ума, капризами страсти, годовыми кольцами, отмечающими тучные и тощие сезоны чтения.

Клад с кладбища утраченного времени, такая библиотека становится исповедью, из которой, скажу я, попробовав, можно узнать о себе не меньше, чем о ней.

27 Апр 20:51

Новости СМИ2

Загрузка формы комментариев

Новости Финам

Новости партнеров