пн 21 октября 01:33
Связаться с редакцией:
Вечерка ТВ
- Город

Владимир Мирзоев. Энергия конфликта

*}

Раскрыт секрет создания тематических поездов метро

Семьи погибших при прорыве дамбы получат по миллиону рублей

Как прошла прогулка по столичной голубятне

Die Welt рассказала о победе Путина в Сирии без войны

Диетолог опровергла информацию о продуктах, которые «нельзя есть»

Вильфанд сообщил, сколько продержится теплая погода

Тедеско обнулил «Спартак». Первый матч нового тренера красно-белых

Илья Авербух: Третьего ноября Татьяна Тотьмянина выйдет на лед

СК возбудил дело по факту нападения на полицейского у метро «Савеловская»

Как понять, насколько чистая вода в вашей квартире

Названа средняя заработная плата столичных учителей

Михаил Ефремов: Горбачев спас Россию

Назван самый страшный фильм 2019 года

Владимир Мирзоев. Энергия конфликта

На авансцене Вахтанговского театра — «Король Лир»

[b]На авансцене Вахтанговского театра – лес бутафорских рук, простертых вверх. На заднике – те же руки, направленные вниз. Посредине – Максим Суханов, погруженный в проблему выбора худшего из возможного. У авансцены — режиссер, с которым мы разговариваем в перерыве репетиции «Короля Лира».[/b] [b]— Почему в новой постановке «Короля Лира» главную роль вы отдали Максиму Суханову? Лир, как ни крути, человек преклонного возраста. Чего никак не скажешь о Суханове.[/b] — Мне было интересно поработать с Максимом каким-то новым способом. [b]— То есть?[/b] — Сложный грим, дающий миллион новых возможностей. Особенно такому мастеру перевоплощения, как Максим Суханов. Максим — настоящий хамелеон. Однако он любит работать с гримом. Недавно на ТВЦ мы закончили съемки телеспектакля «Русская народная почта» по пьесе Олега Богаева. Суханов там играет Ленина. Посмотрев его работу, Михаил Александрович Ульянов сказал: «Да, брат, поздно ты родился. Все премии, все звания были бы твои». Возвращаясь к Лиру: есть в этой истории вещи поважнее, чем возраст. Меня здесь интересовала тема отказа от власти. И цена, которую герой платит за свою свободу. [b]— Ваши постановки отличает, скажем так, нестандартность режиссерских ходов. А конфликта с Шекспиром не будет?[/b] — В моем случае всегда есть если не конфликт, то диалог с текстом. Если ты пытаешься честно следовать за автором и свою режиссерскую, актерскую индивидуальность не пришпориваешь, а придерживаешь, ты всегда проигрываешь. Иногда возникает и конфликтная ситуация. Но это напряжение только способствует жизнеспособности спектакля. Потому что все, что драматично, для театра, для сцены полезно. Все, что ведет к расслаблению, рутине и иллюстрации, — вредно. Заниматься драмой невозможно без энергии конфликта. Но тут есть определенный фокус. Его нужно прочувствовать. Одной только энергии конфликта недостаточно. Ее нужно привести к захватывающей форме, к образу. Для части зрителей поэтический язык современного театра оказывается сложен, но в итоге даже конфликт зрителя и сцены полезен театру. [b]— Конфликт со зрителем вас, вульгарно говоря, заводит?[/b] — Да, конечно. Но это нормально. Без этого в театре не выживают. [b]— А с актерами у вас тоже отношения строятся по принципу: проламывать стену и добираться до сердца?[/b] — Можно сказать и так. Но — не через насилие. Можно гипнотизировать, но нельзя выкручивать ручонки. Можно говорить о волевом давлении, но только о давлении очень тонком. [b]— А если он хочет, чтобы ему выкручивали руки?[/b] — Артист-холоп мне лично неинтересен. Артист, который мечтает, чтобы режиссер был крикуном, садистом и хозяином ситуации, редко бывает большим актером. Как правило, это — Актер Актерычи. С ними работать скучно. Большой актер сегодня – это не только и не столько техника, это колоссальная индивидуальность. Это неповторимая личность. Если рука режиссера — это рука насильника, который ломает психику артиста, то ей подвластны только слабые и духовно обездоленные. [b]— Слабые с обеих сторон?[/b] — Думаю, что с обеих. Сильный не будет ломать, куражиться. Сильный не кричит. У него есть более изощренные приемы. [b]— А почему среди актеров так много сломанных людей?[/b] — Потому что это профессия, в которой принято ломать. В которой тотальная зависимость считается нормой. Людей пластилиновых, склонных к психической зависимости от другого человека, выбирают еще на вступительных экзаменах. [b]— Там же подчас просто глумятся над людьми.[/b] — Конечно. И надо мной глумились. [b]— А вы сейчас не отыгрываетесь?[/b] — Нет. Это было бы низко. Я думаю, что все устройство Советского Союза было таково, что личность очень редко прорастала в нашей профессии. Театр и теперь еще остается очень тоталитарным, как посмертная маска с тех времен. Политическая жизнь уже изменилась, а театр воспроизводит те ментальные стереотипы, которые сложились за 70-летнюю историю советской власти. [b]— Вам не кажется, что организация, в которой все зависят от воли одного, обречена на рабовладельческие отношения?[/b] — Согласен. Поэтому и не должно быть воли одного. [b]— Но ведь режиссер решает все.[/b] — Режиссер решает все в пространстве спектакля. Если он берет на себя функции тирана — абсолютного хозяина ситуации, монстра, которого все боятся, это уже совершенно другая профессия. Я видел и другие истории. На моих глазах случилась трагедия с гениальным Эфросом на Малой Бронной. Коллектив свой бензин сжег. Люди не могли вместе работать. Но были прикованы друг к другу. Труппа стала методично сжирать режиссера, который вынужден был уйти. Потерял театр, хотя рассчитывал на обновление. Попал на Таганку. У Любимова была та же проблема — невозможность творчески существовать в старых условиях. Но он вынырнул из ситуации, оказался более дипломатичен. Это все было 20 лет назад. А ведь сейчас не только плотность информации, но и темп сжигания творческого ресурса другой совершенно. Я думаю, что сейчас за пять-семь лет замкнутая система «труппа плюс режиссер» полностью сжигает свои запасы. [b]— Значит, нужно менять все каждые пять-семь лет? Как в браке – тоже все по любви и тот же срок использования?[/b] — Да, примерно тот же ритм. Так что лучше заранее закладывать эту ситуацию, чтобы не было трагедии. Чтобы не было ощущения, что мы все клялись друг другу на крови, что мы все были братья, а через пять лет оказалось, что все мы — враги и хотим жить на разных планетах. [b]— А вы можете, придя в театр, сказать труппе, что клятвы на крови не будет?[/b] — Более того, я считаю, что это должно быть просто нормой. Должна быть абсолютная честность. Иначе театр очень быстро превращается в духовно деградирующую систему, которая направлена только на поддержание социальной жизнеспособности труппы. [b]— То есть имиджа?[/b] — Да. Миф становится локомотивом, за которым тянутся вагоны с унылыми людьми. Которые томятся страшно. [b]— Унылыми – до поры до времени. Пока в эту ситуацию не попадает мальчик, который восклицает: «А король-то голый!» Все оживляются и радостно его съедают.[/b] — Это уж само собой! [b]— Вы были в роли такого мальчика?[/b] — Пожалуй, что и был. Но когда–то в юности, когда я был актером. [b]— И чем все это заканчивалось?[/b] — Ничем. Все нормально. Были какие-то революционные события, меня выгоняли. Я стал режиссером. Все естественно. [b]ДОСЬЕ «ВМ»[/b] [i]Владимир Мирзоев, режиссер. Родился в 1957 году. Окончил факультет режиссуры цирка ГИТИСа. Жил в Канаде, где работал сначала разнорабочим, а потом, овладев языком, – директором телестудии. В Москве поставил спектакли: «Коллекция Пинтера», «Любовник», «Тот этот свет», «Хлестаков», «В поисках прекрасного», «Сирано де Бержерак» – на сценах театров «Ленком», им. Станиславского, им. Евг. Вахтангова… Работал в США, Канаде, Литве. Живет в Москве. Женат.[/i]

Новости СМИ2

Ирина Алкснис

Экология: не громко кричать, а тихо делать

Георгий Бовт

Как вернуть нажитое в СССР непосильным трудом

Александр Лосото 

Бумажное здравоохранение

Никита Миронов  

Смелых становится все больше

Екатерина Рощина

Елки, гирлянды и мыши: новогоднее безумие стартовало

Елена Булова

Штрафовать или не штрафовать — вот в чем вопрос

Александр Хохлов

Шестнадцать железных аргументов Владимира Путина