пт 18 октября 17:12
Связаться с редакцией:
Вечерка ТВ
- Город

Александр Ширвиндт: Я умный и грустный

Александр Ширвиндт: Я умный и грустный

[i]Его не надо представлять. Его надо слушать, видеть и обонять. Потому что худрук Театра сатиры, самый знаменитый шоумен страны АЛЕКСАНДР ШИРВИНДТ – человек-оркестр, к тому же благоухающий дорогим табаком и отлично смотрящийся за старинным столом своего солидного кабинета. Когда он говорит – остальные замолкают. За исключением муз. Но с ними, похоже, Александр Анатольевич уже давно по-свойски договорился… А недавно, вы не поверите, мастер дошутился до семидесятилетия…[/i] [b]– Александр Анатольевич, вы со всеми на «ты». И с Путиным тоже?[/b] – Ну с Путиным мы не так регулярно встречаемся. А если серьезно – то в этом моя жизненная позиция. Я с жизнью в товарищеских отношениях. На «ты» – значит, приветствую естественность, искренность общения. Это не панибратство, а… товарищество. Потом… я все-таки немолодой уже человек. И помню, у нас была хорошая партийная традиция – коммунисты все называли друг друга по отчеству, и при этом на «ты». «Григорьич, как ты вчера?» Или: «Ну ты даешь, Леонидыч!» Очевидно, это у меня эмбриональная память от времени застоя. [b]– Но в партийном членстве вас не заподозришь…[/b] – И правильно. Я никакой не член. Были какие-то попытки, и, слава богу, не получилось. [b]– Сколько лет назад вы пришли в Театр сатиры?[/b] – ([i]Вздыхает[/i].) Сейчас скажу... Пришел сюда после Театра на Бронной, где я был три с половиной года… А туда – из «Ленкома», когда Эфроса разогнали. И мы, человек десять, такой вереницей, ушли вместе с ним на Бронную. И я там работал четыре сезона. А потом переманили меня сюда провокаторы – Захаров, Миронов и Державин, к которым впоследствии подключился Плучек. Они-то меня и затащили на Триумфальную площадь. Тогда Гафт в очередной раз уходил в «Современник», и меня ввели на графа Альмавиву. Это было… Ой! 34 года назад. Скоро юбилей. [b]– Кстати, вы смотрели телеверсию «Безумного дня» с Киркоровым-Альмавивой?[/b] – Да, он мне ее приносил. Филя такой смешной. Я его, кстати, очень люблю. И вся эта история с вашим братом… ([i]Морщится[/i].) [b]– То есть с нашей сестрой…[/b] – Ну не важно… Это такая провокация… Я-то физиологически вижу, что это такое было. [b]– Вы что, там, в Ростове, со свечкой стояли?[/b] – Нет, я умозрительно понимаю, что это такое. При его архипопулярности и архитрудоспособности… Человек все-таки как-никак живое существо и иногда теряет контроль и самообладание – если его дергать за все места, бомбить вопросами. Ваша огромная армия второй древнейшей – она же не однолика… Есть там субъекты, которых нельзя не послать. Я это знаю по себе. [b]– Даже девушку, Александр Анатольевич?[/b] – Ну женщины тоже бывают страшные – глупые, цепкие, нахальные, не в материале. Все что угодно бывает. [b]– Значит, вы на его стороне?[/b] – Просто я считаю,что профессиональные отношения должны быть более-менее интеллигентными… А эти пираньи пера – страшная особь. И они очень мешают вашему клану, в котором все перемешаны, не поймешь, кто есть кто. Так что приходится осторожничать… А что касается Фигаро… Он получился смешной. Кстати, год назад Филя признался мне, что не раз смотрел пленки нашего «Фигаро» и постарается сыграть что-нибудь в моем образе. А ведь когда у нас шел «Безумный день», ему было лет двадцать, наверное… Это была его задумка. Получилась, конечно, вампука абсолютная. Нет, это несерьезно. И дело не в том, что нет Фигаро; сама стилистика непонятна. Надо это делать хулиганским образом, парадоксально или серьезно. А получилось ни то ни се. Какая-то провинциальная полуоперетта. В общем, несимпатично, необаятельно. Но трогательно другое. Когда он уже снималcя, зашел в театр и попросился ввестись в «Фигаро» – сыграть графа в спектакле. Оказывается, это была его мечта. Я сказал: «Филечка, но как? Со дня смерти Андрюши спектакля не существует». – «Да?» Он раскрыл свои большие красивые глаза и очень удивился. [b]– Как вы вообще относитесь к нашим мюзиклам?[/b] – Это страшное дело, потому что это не наш менталитет. Не наша плоть, не нашего русского театра. У нас – водевили, фарсы, скоморохи. И чем лучше у нас этот мюзикл – тем он вторичней. Вот в чем ужас. Когда вроде бы Бродвей – это самое страшное. Все равно это явная вторичность, не наша кровь. [b]– Как вы сегодня расшифровываете название своего театра?[/b] – Никак. Какая сатира? На что? На самих себя? Сатира предполагает остроту. Вся жизнь, все муки этого театра – это всегда было остро. Что такое острота прошлых времен? Это – аллюзии, «фиги в кармане», ассоциации, намеки и так далее. Впрямую – ничего. Была цензура. А вот сейчас, когда идет шабаш абсолютной вседозволенности, когда одни кричат о свободе слова, другие – о том, что пора ввести цензуру, то я скорее за ввод цензуры. В смысле фильтра, ценза – от чего и происходит это слово. Ценза нет у нас. Мерила. Ведь кроме хрестоматийных душителей свободы, в советское время и в театре, и в кино, и на телевидении была замечательная армия профессиональных редакторов – знающих, интеллигентных, в жанре. Была высококлассная редактура, которая существовала вне зависимости от этих политических нюансов, а с точки зрения вкуса, искусства, профессии. Это отсутствует сейчас полностью. И поэтому мы сейчас делаем все, что хотим. И ничего хорошего в этом нет. [b]– Просто некоторые путают редактуру с цензурой…[/b] – Конечно. В этом все дело. [b]– Вы считаетесь блестящим «капустменом», а еще работали на радио, телевидении, делали «Фитили»… Словом, и швец, и жнец, и писалец – в паре с Поюровским. А какой опыт пригодился больше всего в театре?[/b] – ([i]Задумывается[/i].) Я всегда завидовал людям упертым, сосредоточенным, зашоренным – как лошади. Такие занимаются театром всю жизнь и никуда не дергаются. Они всегда выигрывали. Сейчас таких меньше, время разболтанней. Я, к сожалению, другой. Мне всегда было интересно чего-нибудь попробовать. Вот отсюда эта всеядность, разбросанность… [b]– Вы как будто сожалеете об этом…[/b] – Ну, может быть. Тем не менее это факт. Было интересно пробовать. Ставил на телевидении, на радио делал много праздничных передач – даже грамоты получал. В кино пробовал с Аркановым лепить «Фитили»… Педагогика – опять же крест тяжкий. Хотя скорее заболевание. Сейчас уже совсем нет времени на это, но все равно…. [b]– У вас свой курс в Щуке?[/b] – Сейчас нет, только дипломный спектакль. Почти за полвека преподавательской деятельности курс случился только однажды. Причем первый коммерческий в нашем училище. Этуш уговорил – деньги были нужны училищу. Я сомневался, что потяну. Но я очень обязательный, к сожалению. Я никогда никуда не опаздываю – это мой крест. Представь, прихожу в 11 часов к студентам – а их нет. Никого нет, и я один сижу в аудитории, как будто самый свободный человек в мире. И эти четыре года я совершенно намаялся, но не смог бросить. Ребята же становятся как дети родные, их надо кормить, поить, расспрашивать, что случилось. Они то опаздывают, то не приходят. У меня был студент, у которого регулярно умирала тетя – за четыре года у него скончалось около шести теть. Я говорю ему: смени уже пластинку, фантазию подключи, есть же дяди, бабушки, в конце концов, товарищи. Хорони кого-нибудь других, что ж ты к бедным тетям привязался… Нет, вот снова тетя умерла… Так что это тоже такой крест – педагогика… Но эмбрион в том, чтобы попробовать! Попробовать! Потом остываешь, и это мешает. Исчезает упертость, не видишь уже свет в конце тоннеля… [b]– В 70–80-е театр был культовым. Потом звезда Сатиры закатилась. Как вы думаете, почему? Парадокс получается: тоталитарный строй более благоприятен для этого ехидного жанра?[/b] – Да, но, во-вторых, все-таки был катастрофический период, когда у нас подряд вырубило где-то десять «первачей». Понятно, что все мы смертны. Но сколько звезд почти одновременно ушло! Папанов, Миронов, Менглет, Ткачук, Рунге, Байков… То есть обойма фундамента этого театра… А это так просто не выращивается. Во времена застоя у нас были реальные попытки сделать что-то острое. Но у несчастного Плучека было закрыто на сдачах 11 названий! Уже сыгранных спектаклей! Какая сейчас в жизни острота? Все тупее и тупее существовать, думать о Боге и о душе, а не о том, что лишний раз со сцены проматериться и выкинуть что-то неслыханное. И никакой смелости не нужно – делай что хочешь. Никто не заметит. [b]– Печально… Получается, что сейчас вас никто не слышит?[/b] – Ну почему? Если это талантливо, остро и по-настоящему хорошо сыграно – да ради Бога. Но если это делается лишь бы в противовес, лишь бы фраппировать зрителей (все голые, а я еще голее – принцип «новой волны»), то это я принять не могу. Хотя понимаю, что время сейчас такое компьютерное, бешеное... А не принимаю, потому что в этом нет театральной идеи. Как у Мейерхольда, Вахтангова, а потом у таких совершенных факелов, как Товстоногов, Туманишвили, Эфрос, Ефремов, тот же Плучек… Даже у Любимова была новая театральная идея. А сейчас у меня ощущение, что все ставится, лишь бы шокировать. Лишь бы вывернуть наизнанку. Это может быть даже талантливо – тем страшнее. [b]– Когда вы заступали на пост, то обещали, что будете звать режиссеров со стороны…[/b] – Мы и приглашаем. К сожалению, таких очень мало. Вот Арцибашев поставил у нас два спектакля до того, как стал главным в «Маяковке». У всех столько своих дел, что вырвать их к себе практически немыслимо… На постановку поляковского «Хомо Эректус» – нашей последней премьеры – был приглашен Андрей Житинкин. А весной планируется выпуск музыкального спектакля «Левша», который ставит Андрюша Денников. Что касается так называемой «новой волны» – то я их не понимаю. Хотя у меня работала Субботина, которая тоже из этой когорты. И она мне нравится. С ней можно договориться о чем-то, прийти к какому-то консенсусу, жуткое слово. А так – кого? Захарова не вытащишь же сюда? Ему бы с собой справиться… [b]– Какие последние спектакли театра считаете личным достижением?[/b] – Ну достижениями все-таки трудно назвать. Но второй год у нас идет как аншлаговый шлягер «Слишком женатый таксист». Это тот веселый жанр, который я знаю, люблю. Но в общем-то безделушка. Хотя нам кажется, что в этой безделушке мы удержались на уровне легкости, вкуса, даже элегантности. Тут, понимаешь, какая история…. Как ни крути – все-таки мы, если говорить совсем цинично, – сфера обслуживания… Мы обслуживаем зрителя. А он бывает разный. Хороший или плохой, интеллигентный или серый… Это раньше говорили, что Малый театр – второй университет. Что надо воспитывать зрителя. А сегодня зритель платит довольно большие деньги, идя в театр. И мы должны учитывать его потребности. Не то что на потребу… Но нужно, чтобы он в зале был. Никуда не денешься. Наше несчастье в том, что у нас две сцены, большая и малая. 1256 мест внизу и 150 наверху. Это безумие. Попробуй сегодня посадить 1400 людей каждый день! При разбросе возможностей: рестораны, мюзиклы, клубы, антрепризы и так далее… А артист, грубо говоря, животное совершенно уникальное. Оно очень остро ощущает… неаншлаг. И переживает. А у нас, когда залысины в амфитеатре, то это, условно говоря, 30 процентов зала, а 70 процентов, то есть тысяча мест забиты, – это аншлаг любого огромного театра. Но артист видит залысины – и у него ощущение неполности. Тем не менее нужно стремиться к аншлагу… [b]– Вы вроде хотели реанимировать закрытые спектакли, в том числе «Теркина»?[/b] – Была такая мысль. К юбилею театра я очень много перечел закрытых шлягеров – и «Дамоклов меч», и «Теркин на том свете», и других. К сожалению, их острота ушла. Сейчас это никто не может понять. Устарело. А тогда у гениального Твардовского это был пик остроты. Как быстро все стареет. Поэтому трудно… [b]– Но ищете?[/b] – Ужас! Ты не представляешь себе, сколько я читаю макулатуры! [b]– А зачем?[/b] – Как? А вдруг – Ломоносов? Или Грибоедов? Конечно, наискосок – довольно быстро становится понятно, есть смысл дочитывать или нет. [b]– А что если попросить Жванецкого или Задорнова написать для вас?[/b] – Жванецкий принципиально не пишет пьес. Может быть, не умеет. А к Задорнову в прошлом году мы обращались. Я считаю, что он человек архиталантливый. И не исключено, что он напишет что-нибудь. [b]– Сколько сейчас человек в труппе, какой ее средний возраст?[/b] – Больная тема… Артистов много, 87 человек. И труппа, в общем, конечно, должна быть моложе… Но у нас есть правило, точнее – внутренняя договоренность, не трогать стариков. Чтобы ни один волос не упал… Как говорил покойный Рубен Николаевич Симонов, худрук Театра Вахтангова: «Из Театра Вахтангова не уходят, из него не выгоняют; из Театра Вахтангова только выносят». [b]– Я помню вашего ветерана Тусузова – наверное, старейший актер Москвы…[/b] … – Кстати, его из театра никто не выгонял – он сам ушел от нас почти столетним… Помнишь знаменитую репризу Папанова: «Не страшно умереть, страшно, что Тусузов будет стоять в почетном карауле»? Это Толина фраза сбылась почти точно… Конечно, у нас есть люди, которые отдали жизнь театру, но на сцене работать практически не могут. И мы не можем кого-то взять из молодых – штатное расписание, никуда не денешься… Но стараемся все-таки дать дорогу и молодежи. [b]– Самая неожиданная реакция зрителей?[/b] – Курьезов бывает много, о них написаны сотни книг. Но бывают экстремальные ситуации. Весной мы играли спектакль «Орнифль» – эта пьеса Ануйя довольно давно у нас идет. И с аншлагом. Там мы с Державиным играем главные роли, еще – Васильева, Рябова, Мосендз. Хороший спектакль, но дело не в этом. Мы сыграли приблизительно двадцать минут и – вырубился свет. Во всем микрорайоне – это было такое ЧП, что сам Лужков разбирался. И этого света не было ровно сорок минут. Ты представляешь себе? Мы в темноте на сцене, публика, которая не понимает, что случилось… Прибежали какие-то люди, сказали, что ни в коем случае нельзя, чтобы из зала выходили – начнется паника, давка. Что делать? Как? Чего-нибудь расскажите, кричат нам в полной темноте. Вынесли несколько свечей на сцену. И мы с Державиным в костюмах начала прошлого века, в темноте, начали трепаться с залом, анекдоты рассказывать, лялякать в темноте. Сорок минут, можешь себе представить? Потом врубили свет, и мы спрашиваем зал: что делать? С начала играем или дальше? Кричат: дальше. И мы тут же с одного абзаца, перестав существовать как эстрадные дивы, погнали дальше спектакль. Сейчас смешно вспоминать. Но это было что-то страшное. Тут опыт как раз и помог, о котором ты спрашиваешь. [b]– Что ж, зрители получили тройное удовольствие – от театра, от эстрады и от адреналина. Ну а если честно, Александр Анатольевич: не жалеете все-таки, что примерили эту шапку Мономаха?[/b] – Я устал, честно говоря. Ровно четыре года тащу воз. Я, честно говоря, не ожидал, что это до такой степени ВСЕ. Считал, что это узкая специализация. А это клубок – от бесконечных театральных эмоций, интриг до мельчайших хозяйственных проблем, без которых не может существовать театр… [b]– Неужели вы это все должны решать?[/b] – Нет, конечно, у меня замечательный директор – архипрофессиональный. И все равно, одно сталкивается с другим… [b]– Правда, что у вас в театре нет ни одного обменного пункта, ни одного офиса?[/b] – Ничего такого нет. Было на углу какое-то японское кафе на трех ногах – и его закрыли. Приходится крутиться… Поэтому я ощущаю усталость. А усталость сразу возбуждает инертность, а инертность – раздражение. А раздражение – отсутствие куража. А без куража здесь работать невозможно. Ну, я стараюсь это пересиливать в себе, ведь я еще играю немножко. И ставлю спектакли. Такой получается компот… [b]– А еще учите студентов. Как все успеваете?[/b] – Ну, трудно… Я действительно старый человек. Это же ужасная история, какой я старый… [b]– Вы кокетничаете, Александр Анатольевич![/b] – Нет, я серьезно говорю. Я уже старый человек. Я уже пережил своего отца на четыре года… А помню, что он был пожилой человек. По себе ведь не ощущаешь. Все мы, бывшие шестидесятники – сейчас семидесятники. Все друзья подряд как один как семечки щелкают семидесятилетие. А всё – Петя, Вася, Коля… [b]– А сколько часов спит этот пожилой человек?[/b] – У меня очень паршивый график. Я жаворонок. Это ужасно. Я просыпаюсь летом часов в пять-шесть. Зимой – около семи. Когда в доме тишина, собаки и жены спят, на набережной никто не сигналит, можно подумать. Поработать… [b]– Насчет спящих жен вы хорошо сказали…[/b] – Да… Не буду расшифровывать. И никто не давит. Это единственное время, когда можно подумать. И убедиться в том, что ты еще ого-го! А потом, когда к одиннадцати приезжаешь в театр, – тут уже начинается глубокий сон, апатия. Звонишь домой – как собаки, почему они на меня утром не долаяли? [b]– Это ваш сын, известный собаковед, Михаил Ширвиндт привил отцу любовь к четвероногим друзьям?[/b] – Скорее наоборот. У нас всегда были собаки – это такой наследственный порок. Недавно еще жил старый спаниель… И кто-то сказал жене, что если она возьмет к нему маленькую собачку, то молодая кровь взбодрит его. Чего-то она не взбодрила, пес умер, но остался у нас такой страшный белый бандит по имени Микки. Фамилию не знаю – точнее, боюсь произнести, там четыре слова… Жена увидела такую у Ярмольника – и влюбилась. Лёнька и навел ее на этот питомник. [b]– Ваш дом – ваша крепость?[/b] – Конечно. Да. [b]– Чужие здесь не ходят?[/b] – Почему? Нет, у меня открытый дом, чего уж … [b]– Как супруга относится к вашим розыгрышам?[/b] – Это для нее все… сомнительно. Она очень серьезный человек, архитектор… И я ее никогда не разыгрываю. [b]– Теперь о неизбежном – о вашем дуэте. Вы с Державиным еще можете смотреть друг на друга без отвращения?[/b] – Вечный вопрос. От этого ящика все время ощущение, что мы пуповиной связаны. Но мы живем все-таки в разных квартирах. У нас разные семьи, дети, внуки. Он играет в одних спектаклях, я в других. Конечно, если вы знакомы с десятилетнего возраста (лет шестьдесят), то можно надоесть друг другу. Но мы делаем паузы. [b]– Сколько лет ездите на рыбалку? Какую самую большую рыбу подцепили?[/b] – Давно езжу, лет сорок… А самая большая – жерех, которого мы с Державиным в Литве вытащили лет двадцать тому назад. Тянул килограммов на семь-восемь… [b]– Как часто в компаниях вы слышите: «Ну, Шура, давай!»[/b] – Все время. Но сейчас меньше, потому что я уже не хожу в компании. А раньше – это крест. «Тихо, все положили вилки, Шура пришел!» Это каторга. Где бы ни было – в магазине, в Кремлевском дворце. [b]– Неужели вам не нравится, когда все ловят ваше остроумное слово? Опять кокетничаете, Александр Анатольевич![/b] – С ума сошла! Что это за такая профессия? Ну, ладно, день-два… А годами развлекать? Что это за обязанность такая? Когда юмор становится необходимым атрибутом – это страшно. [b]– А правда, что настоящий комик – умный и обязательно грустный человек?[/b] – Я не знаю, настоящий ли я комик, но я умный и грустный. [b]–[/b] ([i]Закуривает трубку[/i].) [b]Кстати! Говорят, что вашу трубку отольют в бронзе и поставят на аллее юмористов в Ялте…[/b] – Первый раз слышу… Но приятно. [b]– А каким табачком травитесь?[/b] – Сейчас хорошим – вишневым «Боркум рифф». А раньше курили говно, потому что ничего не было. [b]– Положим, машина была у вас всегда. Вот сколько лет вы за рулем?[/b] – Права у меня с 53-го года. [b]– А первый автомобиль помните?[/b] – Да. У меня была «Победа» – В4451. [b]– Подарок родителей?[/b] – Нет, в складчину, родители внесли половину. Я тогда снялся в фильме «Она вас любит». Этого гонорара хватило на половину старой «Победы». Я купил ее с рук… Вся жизнь в ней прошла… [b]– А когда в последний раз ездили в метро?[/b] – Года три назад. В Ленинграде, когда работали в Горьковском дворце. А жили в моей любимой гостинице «Октябрьской». Там вместо того чтобы три часа ехать на машине, надо сесть в метро у гостиницы и прямо под дворцом выйти. [b]– Вопрос на засыпку: что у вас общего с Путиным?[/b] – Ирония. Он ироничен. Он в себе это тушит, но я-то вижу. Он не только ироничен, но даже остроумен. Просто должность ему не позволяет это проявлять так часто, как мне. [b]– Смогли бы управлять нашей страной? Какой закон предложили бы в первую очередь?[/b] – Я не способен на такие подвиги. А закон предложил бы прежде всего строго уголовной ответственности – за злость и скупость. [b]– На чем все-таки основан ваш оптимизм?[/b] – На иронии. На чувстве юмора – только на нем. Вообще-то я вялый оптимист. Неактивный.

Новости СМИ2

Михаил Бударагин

Кому адресованы слова патриарха Кирилла

Ольга Кузьмина  

Москва побила температурный рекорд. Вот досада для депрессивных

Анатолий Сидоров 

Городу нужны терминалы… по подзарядке терпения

Виктория Федотова

Кто опередил Познера, Урганта и Дудя на YouTube

Митрополит Калужский и Боровский Климент 

В чьей ты власти?

Дарья Завгородняя

Дайте ребенку схомячить булочку

Полина Ледовских

Трудоголиков домашний очаг не исправит