сб 19 октября 05:44
Связаться с редакцией:
Вечерка ТВ
- Город

Я ждал. Я страдал. Я был близок к самоубийству

Я ждал. Я страдал. Я был близок к самоубийству

Мстислав Ростропович – «Вечерке»

[i]На этой неделе в Москве побывал великий музыкант современности, виолончелист и дирижер Мстислав Ростропович. С Госоркестром он репетировал программу, которую повез на Фестиваль Шостаковича в Баку. Музыкант, близко знавший Дмитрия Дмитриевича, рассказал и об их дружбе, и о сложной судьбе композитора, и об очень непростой своей.[/i] [b]– Мстислав Леопольдович, в Москве как-то туго начался год Шостаковича. Справляют все больше 250летие Моцарта. А про 100-летие Шостаковича пока не очень вспоминают. Вот опять: почему Фестиваль Шостаковича – в Баку? Почему не в Москве?[/b] – А в Москве мне никто не предлагал. [b]– Вы шутите?[/b] – Не шучу. Но не в этом дело. А дело в том, что в Баку я родился. То есть меня там родили. И там ко мне замечательное отношение. И они меня попросили, чтобы я им устроил Фестиваль Шостаковича. Потому что Шостакович очень любил Баку. Он туда приезжал неоднократно. Больше того, я вам могу сказать: его лучшие ученики – бакинцы Караев и Гаджиев. Я тоже одно время учился у Шостаковича вместе с Кариком Караевым, три года. В Баку Шостаковича любят, помнят, чтут. [b]– Вы будете дирижировать в Баку Государственным академическим симфоническим оркестром, который по-прежнему часто называют светлановским. Вы сами когда-то не раз выступали с ГАСО. Держит ли он прежнюю марку?[/b] – Скажу абсолютно честно, что я думаю. У меня была парочка общих периодов с этим оркестром. Один – еще при Светланове. И другой период, недавний – в 2002 году, например, мы играли балет «Ромео и Джульетта» в Испании. И тогда они еще не находились на светлановском уровне. Но сейчас оркестр очень повысился, с моей точки зрения. В ансамбле, в дисциплине – во всем. Так что для меня эта встреча очень приятна. Есть такая интуитивная тяга… Вот потянуло меня к этому оркестру. Мы замечательно репетируем. [b]Почему уехал? – Мне бы хотелось поговорить на одну неприятную тему. У Иштвана Сабо есть фильм «Мнение сторон» о дирижере Фуртвенглере. После войны ему пытаются поставить в вину сотрудничество с Гитлером: «Почему вы не уехали?» И он объяснил: «Я не мог оставить мой народ без Бетховена». А мы остались без вас. В 74-м вас заставили уехать. В перестройку вы вернулись, но борзый журналист написал: «Что вообще значило бы на Западе имя Ростроповича без имени Солженицына?» Ну не знают они, что задолго до Солженицына у нас была великая плеяда: вы, Рихтер, Ойстрах, Гилельс, Коган. А вы обиделись и перестали у нас играть. А мы лишились большой моральной поддержки. Я помню премьеру Второго концерта Шостаковича в 1966 году. После такой крамолывсе сидели в оцепенении и думали: выпустят нас из зала или сразу всех арестуют? Вы же отхлестали всех этими шостаковическими «бубличками» по морде, а там в первых рядах весь Минкульт сидел, весь ЦК КПСС… Вот что может музыка?[/b] – Я ценю, что вы сказали. Все очень просто. В 74-м нас не просто заставили уехать – лишили гражданства. Я сдавал много экзаменов в своей жизни. На человечность. На человеческую совесть. Я очень верующий человек. И это был один из крупных первых экзаменов. Я познакомился с Солженицыным, когда играл сольный концерт в Рязани. Тогда – это было еще при Хрущеве – он был на абсолютной вершине благодаря Твардовскому. Солженицын работал учителем в школе. И когда я ехал в Рязань, мне дали его адрес, я его и сейчас помню: проезд Яблочкова, дом 11. Я сыграл концерт, и мне сказали, что Солженицын на нем был. Я подумал: не зашел после – может, ему не понравилось? Заеду-ка я к нему! И вот проезд Яблочкова, простой дом, первый этаж. Позвонил. Мне открыла пожилая женщина и встала в дверях: «Вы к кому?» – «Я хотел бы повидаться с Александром Исаевичем». – «Его нет, он уехал». – «Жаль». – «А что вам надо?» – «Говорят, он вчера был на моем концерте…» Вдруг ее отстраняет какая-то рука, и появляется бородатый Солженицын: «Зайдите, пожалуйста, я так счастлив!» И мы с ним просидели довольно долго. Пару часов поговорили. И он мне сказал на прощание: «Если я буду в Москве, я к вам приду поговорить, если вы согласитесь, потому что у вас очень хороший русский язык». Он действительно приходил ко мне пару раз в Москве. Потом я долго его не видел. Однажды я встретил на улице Лидию Корнеевну Чуковскую: «А вы знаете, что Солженицын умирает? Он живет на 83-м километре Можайского шоссе абсолютно один, в маленьком неотапливаемом помещении. Если бы вы его навестили, он был бы счастлив». На следующий день я к нему поехал. Была поздняя осень. Я искал его по участкам – это, если помните, были такие индивидуальные огороды, на которых нельзя было строить ничего, кроме сараев для инвентаря. На этих сараях висели замки, и когда я увидел один без замка – я понял, что он тут. Он лежал под огромным количеством каких-то одеял, бушлатов. Спрашиваю: «Как ты себя чувствуешь-то?» – «Да ничего! Я думаю, у меня прострел». А я знал, что у него рак… У нас с Галей к тому времени была дача в Жуковке. При гараже мы построили маленькую квартирку, потому что я хотел пригласить жить туда одну ленинградскую семью. Я в Ленинграде был семь лет профессором, и мне как-то завкафедрой Бурлаков сказал: «Ты все-таки не знаешь, кто в тебя влюблен. Есть парень, который бредит тобой». Это был 14-летний мальчишка-виолончелист, который так переживал развод родителей, что пытался застрелиться, повредил позвоночник, жив остался, но у него отнялись ноги. Я тут же поехал к нему. Он лежал в комнате, где все стены были оклеены моими фотографиями. Я ему помог наладить жизнь. Потом Галя настояла, чтобы я перестал мотаться в Ленинград два раза в месяц преподавать: «Оставь эти свои дурацкие дела, потому что ты уже плохо выглядишь. Ты подохнешь раньше времени, чего я совершенно не хочу!» Она сама поехала к ректору, сказала: «Слава к вам больше ездить не будет, иначе вы его в гроб уложите!» А этого мальчика с матерью и отчимом мы хотели перевезти к себе на дачу. Но его мать сказала: «Этого не может быть, чтобы вы были таким хорошим человеком. Мы не можем так рисковать нашей жизнью». И они не поехали. Так вот, возвращаясь к Солженицыну. Я ему тогда предложил: «Слушай, у тебя здесь холодно, а я на даче сделал маленькую квартирку с отоплением. Давай, переезжай ко мне! Если у тебя рак – помрешь, и тебе будет все равно, где тебя похоронят. А если у тебя прострел – то ты у меня вылечишься». И он на следующий день ко мне переехал. Я удивился, как мало у него, так сказать, скарба. Ватник какой-то, чайник старый. Он у нас там начал жить, когда был еще в фаворе. Но к власти пришел Брежнев, и на Солженицына начались гонения. Его выгнали из рязанского Союза писателей. И мне было предложено, чтобы я его выгнал из своего дома. На что я ответил, что я даже мышА не выгоню в такую погоду. А потом наступил момент, когда я понял, что его жизнь в опасности. И моя тоже. Мы очень долго говорили с Галей. И я сказал, что я должен написать письмо, в котором объясню, что я думаю. Потому что я народный артист Советского Союза, лауреат Сталинской и Ленинской премий, Галя – ведущая певица Большого театра. И если что-нибудь случится с Солженицыным в нашем доме, вся вина падет на нас… [b]Не покинул! – Та история мне более-менее понятна. Но вы же нас опять покинули.[/b] – Я покинул?! У меня здесь фонд помощи больным русским детям. Мы вакцинировали около трех миллионов детей в России. Это никто не сделал. Второе. У меня есть фонд помощи молодым музыкантам. Больше сорока ребят, которым я плачу стипендии. [b]– Я имею в виду, бросили нас как музыкант.[/b] – Как музыкант я с ними занимаюсь. [b]– Но все ждут ваших концертов.[/b] – Я играю там, где меня любят. Другого выхода у меня нет и не будет. Я играл концерт на 80-летие Солженицына в Большом зале консерватории, на следующий день сел в самолет и читаю в «Коммерсанте»: Ростропович играет на уровне среднего студента. И я сказал Гале тут же, в самолете: «Знаешь что, я не хочу мешать нашим гениальным студентам». [b]Письмо с того света – Ходят разговоры, что вы привезли сейчас с собой какое-то письмо Шостаковича, где он сам написал, какую программу надо исполнить в его столетие. И что якобы именно ее вы будете играть в Баку. Это правда?[/b] – Первый в мире фестиваль Шостаковича состоялся в Эдинбурге в 62-м году, грандиозный. И Шостакович там был,и мы с Галей. И мне стало так обидно: а у нас? Мы вернулись из Эдинбурга и сидели как-то вместе с Дмитрием Дмитриевичем. Я ему говорю, что хотел бы сделать его фестиваль в России. Он говорит: «Ну зачем, Слава, так стараться?» А я ему сказал: «Нет, я постараюсь». Я выбрал Горький – у меня старая любовь к этому городу, к его людям. «Но, – говорю, – не знаю, какую программу там сделать». «А сколько концертов?» Я с неба цифру снял, потому что был несколько согрет ужином: «Шесть симфонических и пять камерных». И через несколько дней ([i]Ростропович берет с пола портфель, открывает его и достает листочки[/i]) он позвонил: «Слава, я вот тут думал-думал – и набросал…» Вот они, эти программы. И первый его фестиваль здесь – правда, не полностью по этой программе – состоялся в Нижнем Новгороде, тогда Горьком, осенью 1962 года. [b]– По какому принципу он составил программу? По идее, по музыке?[/b] – И не по идее, и не по музыке. Во-первых, он туда вставил все, что я играл из его сочинений. И мало кто знает, что по моей просьбе он сделал мне новую партитуру для Концерта Шумана, абсолютно гениальную. [b]– А в Москве вы никогда ее не играли?[/b] – Нет, нет… А программы, написанные от руки Шостаковичем, я с собой беру в Баку, чтобы они могли их напечатать… Я же о них забыл! Я, когда приехал в Вашингтон ([i]с 1977 по 1994 г. Ростропович возглавлял Вашингтонский симфонический оркест[/i]р. – [b]«ВМ».[/b]), сложил свои ценности, в том числе рукописи и эти листочки с программами, и отдал в банк на хранение. Когда я через 17 лет закончил работу, стал забирать все материалы – тут передо мной возникло ЭТО! Как будто он мне с того света что-то послал. [b]Как сочинял Шостакович – В мире много играют Шостаковича?[/b] – В мире? Много. [b]– А у нас?[/b] – Не знаю. [b]– Мне кажется, мало. А столько еще интересной музыки его есть малоизвестной. Я люблю, например, к вахтанговскому спектаклю «Гамлет»…[/b] – Я сейчас скажу вещь, которую я прошу напечатать. Примерно полгода назад я купил в парижском киоске музыкальный журнал. Купил его, потому что на обложке была фотография Шостаковича и какая-то французская надпись. Пришел домой, разобрался. Там было написано: «Шостакович – это Бетховен наших дней». У нас так никто о нем не написал. Зато у нас, мне сказали, была какая-то статья о Шостаковиче, где было написано: хорошо что ЮНЕСКО не отмечает его столетие, он этого не заслуживает… [b]– Про какое сочинение Шостаковича ни читаешь – все одно и то же написано: автобиографично.[/b] – Шостакович был человеком невероятной тонкости. И я вам скажу сейчас очень страшную вещь. Зная хорошо и Прокофьева, и Шостаковича, я сейчас пришел к такому выводу. Когда Господь делает для человека трудную и даже трагическую жизнь, если это гениальный талант, это помогает ему выразить свои эмоции, лежавшие в глубине. Если бы у Шостаковича была счастливая жизнь, не было бы сопротивления тому, что его угнетало. Его угнетала власть. Угнетала система. И, чтобы на это ответить, он должен свои переживания выразить в музыке со страшной силой. Это была для него единственно возможная форма ответа. Как и для Прокофьева. Так что он не мог не сочинять музыку. Мы когда гуляли с ним по Жуковке, он разговаривает-разговаривает, а потом идет и так немножко наверх на небо смотрит. И я уже знаю, что он сочиняет. Он за роялем никогда не сидел. Он приходил домой, садился за письменный стол и записывал. У него был маленький такой стол, а под стеклом на столе лежали фотографии. И самая большая, центральная, была очень страшная фотография Мусоргского – черные глаза, черные подглазья…. Я ему сказал: «Дмитрий Дмитриевич, а у вас тут под стеклом не нашлось места для Бетховена? Или для Баха?» Он очень взволновался: «Слава, я смотрю в глаза Мусоргского – и это помогло мне так много моих сочинений выбросить в корзину!» Он боготворил Мусоргского. Я ему сказал как-то: «Вы тратите такое количество сил на восстановление идей Мусоргского в оркестровке! Вы за это время могли бы сами столько сочинить!» – «Слава, это такой гений, я хочу восстановить все его детали, которые Римский-Корсаков изменил, и нельзя сказать, чтобы сделал лучше!» Он вернул все, что сам Мусоргский написал. [b]Зашифрованные ноты – Мстислав Леопольдович, вы не видели «Леди Макбет Мценского уезда» в московском «Геликоне»?[/b] – Нет, не видел. [b]– Но я это к тому, что режиссер «Геликона» Дмитрий Бертман носится с идеей, чтобы вы продирижировали у них «Бориса Годунова», он будет ставить как раз в редакции Шостаковича.[/b] – Нет, оперных планов у меня сейчас нет никаких. Но я хочу воспользоваться случаем и сказать, что я Бертмана очень люблю. Я имел удовольствие сделать с ним в Эвиане на моем фестивале «Летучую мышь» Штрауса. Я получил огромное удовольствие! И жду, жду, когда он наконец переедет в новый настоящий театр. [b]– Мстислав Леопольдович, что стоит за желанием композитора вставить в сочинение свою монограмму в виде звуков? Вот у Шостаковича – DSCH, у Баха – ВАСH, такие неблагозвучные сочетания.[/b] – Как неблагозвучные? ([i]Поет[/i]) [b]– Смешно было бы приписывать монограмме мистическое значение. Это такая ехидная метка? Чиновники же не понимают такие тонкости.[/b] – По поводу зашифровок скажу вот что. Когда он в 1959 году написал Первый виолончельный концерт, я об этом узнал из его интервью газете «Советская культура». Это я-то, будучи с ним хорошо знаком! Правда, там было кое-что, что давало мне надежду, что это все-таки для меня написано – в интервью он говорил: «Я был вдохновлен Симфонией-концертом Прокофьева». Шостакович это сочинение о-бо-жал. Он приходил всегда, когда я его играл. Поэтому была надежда – ведь Симфонию-концерт Прокофьев все-таки мне посвятил… Я ждал, я не просто волновался – я так страдал! Я был близок к самоубийству! Конечно, мне не хватало нахальства позвонить Шостаковичу и спросить: неужели вы написали виолончельный концерт? А он ко мне не обращался – значит, нашел другого виолончелиста?.. Через много дней я получил от него открытку: «Слава, я для вас закончил концерт и хотел бы вам его показать». И вот тогда я с пианистом Александром Дедюхиным приехал к нему в Ленинград, в квартиру его сестры Софьи в центре города. Когда он мне на пианино проиграл этот концерт, я настолько обалдел, что стоял и молчал. А он спрашивал: «Слава, ну скажите, вам нравится мое сочинение или не нравится? Нет, только правду скажите!» – Он ко мне стал приставать, как склеротик. Я ему говорю: «Что вы ко мне пристали?!» – «Я бы хотел только знать, понравился или нет? Если вам действительно понравилось, я прошу у вас разрешения посвятить его вам!» Он только один был такой композитор во всей моей жизни – а я сыграл более 230 премьер сочинений, мне посвященных. И я потом, воодушевленный до безумия, поехал заниматься. Это было ночью 1 августа. 2-го я занимался на виолончели 10 часов – в филармонию ходил. 3-го – 10 часов, 4-го и 5-го – по 5 часов. Выучил за 4 дня. И позвонил ему: «Я хочу вам сыграть ваш Концерт!» – «Приезжайте в Комарово!» Мы с Дедюхиным приехали, я достал виолончель. Шостакович говорит: «Слава, подождите минуточку, я сейчас принесу пульт!» И тут прозвучало одно слово, самое дорогое из произнесенных мною за всю жизнь: «НЕ НУЖНО!» Потому что я все знал наизусть! Я сыграл Концерт, и он тут же позвонил своему другу Гликману: «Приезжайте ко мне скорей, тут Слава такое натворил!» А тот отвечает: «Я могу только через час» – потому что в Комарово надо было на поезде добираться. А мы тем временем пошли на веранду, открыли пол-литра и – пополам. И Шостакович даже через окно выбросил бутылку… Гликман приехал через час, к тому времени полбутылки водки хорошо всосались. Я находился в восторге от того, что произошло, Шостакович тоже опьянел. А Гликман был абсолютно трезвый. Я вам должен сказать, что я играл только часть из Концерта Шостаковича. Остальное я почему-то играл из Концерта Сен-Санса. Гликман немножко обалдел… Вот так все это происходило у Шостаковича. Для чего я это все рассказываю? Чтобы показать, как хорошо я знал этот Концерт Шостаковича! И вот прошло много времени. И Дмитрий Дмитриевич вдруг меня спрашивает ([i]шепотом[/i]): «А вы нашли в Концерте что-нибудь о Сталине?» – «А там что-нибудь есть?» – «Есть, есть!» Я минут двадцать сидел в раздумье, зная каждую ноту этого Концерта. И не нашел. А там в финале есть… ([i]поет разные голоса[/i]) виолончель… оркестр… И на эту фактуру легко накладывается: «Где же ты, моя Сулико?»!!! Все это я к тому, что зашифровка его в какой-то степени увлекала. В самом гениальном квартете Шостаковича – Восьмом – тоже его монограмма звучит. Это трагический квартет, он его посвятил жертвам фашизма в Дюссельдорфе. Он сразу позвал меня его послушать: «Слава, у меня была первая репетиция, я специально записал для вас на пленку!» Я послушал и расплакался. Он тоже. И говорит: «Слава, наконец есть одно сочинение, которое я бы хотел, чтобы сыграли на моей панихиде». Сочинение, посвященное ЖЕРТВАМ ФАШИЗМА! [b]Самый счастливый[/b] …Нет, если бы он был счастлив, он не брал бы из своего сердца самое дорогое, чтобы отстоять себя. Я это видел у многих, у многих людей. Когда их начинали критиковать, они все равно оставались сами собой и доказывали то, что хотели доказать. Некоторые, к сожалению, слишком поздно. У Ван Гога был брат, который его обманывал и говорил, принося краски: «Мне удалось продать твою картину, и я купил тебе на эти деньги краски». А на самом деле ни одна картина не была продана. Если бы Ван Гог мог знать, что сейчас его картины в Японии продают за 55 миллионов долларов… Поэтому не надо обижаться, когда тебя ругают. Я все равно самый счастливый человек на земле. Я знаю таких людей, которых мне просто Господь послал. Я не боюсь смерти ни капли. Я знаю, что они меня там ждут. Я даже знаю, что на одном облаке там уже стоит бутылочка… [b]Кого поставить рядом – Мстислав Леопольдович, вы не играете на барочной виолончели?[/b] – Нет. Знаете, почему? Во Втором концерте Шостаковича есть каденция, очень трудная – для двух валторн ([i]поет[/i]). И Шостакович серьезно так мне говорит в перерыве на репетиции: «Слава, неужели я не доживу до того момента, когда люди изобретут настоящую валторну, которая не будет киксовать?!» А я вот думаю: через сто лет, когда уже будет создана блистательная валторна, какой-нибудь тип все-таки скажет: «Надо вернуть ту валторну, которая была при жизни Шостаковича!» [b]– Есть совсем неизвестные сочинения Шостаковича. Например, юношеское сочинение – марш памяти Шингарева и Кокошкина, министров Временного правительства, расстрелянных в 1918 году. Они так и пропали, эти вещи?[/b] – Я думаю, все существует. Я видел целый ряд манускриптов, они уже появляются на свет. Сейчас в России выходит огромное его издание – 150 томов. [b]– А можете ли вы какого-то ныне живущего композитора поставить рядом с Шостаковичем?[/b] – Ну, есть замечательные композиторы. Пендерецкий, например. Но, с моей точки зрения, есть один французский композитор – Анри Дютийе, который еще откроется. Гениальный. Он на самой вершине. Вообще в ХХ веке для меня существуют три самых гениальных композитора. Это Шостакович, Прокофьев и Бриттен. Шостакович меня как-то спросил: «Слава, как вы думаете, я завидую какому-нибудь композитору?» – «Нет вам никакого смысла кому-либо завидовать!» Но в «Военном реквиеме» Бриттена, в «Agnus Dei», есть пять нот, о которых Шостакович говорил, что он жалеет, что не он нашел эти пять нот… А дружбу между ними – это я устраивал!.. [b]Пусть мир услышит – Каковы сейчас ваши маршруты?[/b] – В Баку концерты с ГАСО 20 и 22 февраля. 27-го я там объявлю, что за 2 месяца мой фонд проведет вакцинацию 2 миллионов азербайджанских детей – такой масштаб всегда. 28-го я оттуда уезжаю. А 1-го улетаю в Рим, там фестиваль Шостаковича. Потом Мадрид – концерт с оркестром СантаЧечилия. Потом поездка в Америку – там у меня большой фестиваль Шостаковича в Сан-Франциско. Очень большой фестиваль идет у меня в Вашингтоне, в Нью-Йорке – в Линкольнцентре. Я уже делал фестиваль Шостаковича в Лондоне, гигантский. За два месяца продирижировал все его 15 симфоний и много других сочинений. [b]– И все-таки: 25 сентября, в день рождения Шостаковича, вы в Москве выступите?[/b] – Да, в Большом зале консерватории с Госоркестром. Будет Первый скрипичный концерт (солирует Виктор Третьяков) и Восьмая симфония.

Новости СМИ2

Михаил Бударагин

Кому адресованы слова патриарха Кирилла

Ольга Кузьмина  

Москва побила температурный рекорд. Вот досада для депрессивных

Дарья Завгородняя

Дайте ребенку схомячить булочку

Оксана Крученко

Детям вседозволенность противопоказана

Анатолий Сидоров 

Городу нужны терминалы… по подзарядке терпения

Виктория Федотова

Кто опередил Познера, Урганта и Дудя на YouTube

Митрополит Калужский и Боровский Климент 

В чьей ты власти?