чт 17 октября 03:50
Связаться с редакцией:
Вечерка ТВ
- Город

За «Ландыши» меня ругали 23 года

За «Ландыши» меня ругали 23 года

Оскар Фельцман – «Вечерке»

[i]К шлягерам и веселым опереттам Оскар Фельцман пришел из Московской консерватории – самый старательный студент факультета композиции ради легкомысленных песен бросил академическое искусство. Своими нестареющими шлягерами он умудрился создать саундтрек ко всей советской эпохе. 18 февраля Оскар Борисович отмечает свое 85-летие.[/i] [b]– Вы следите за тем, что сейчас происходит с популярной музыкой?[/b] – Конечно, я и сам участвую в процессе. Но сейчас явный перекос в сторону поп-индустрии, где много серого, невразумительного. [b]– Можете конкретно назвать, что нравится, а что нет?[/b] – Я не так систематически слушаю… Ну, например, Игорь Николаев – одаренный человек. Игорь Крутой – у него очень много песен. [b]– Как вы к песням пришли из классической музыки?[/b] – Мой отец был знаменитым хирургом в Одессе, но он прекрасно играл на рояле. Меня окружала классическая музыка. В Одессе я окончил знаменитую музыкальную школу имени Столярского по двум специальностям – рояль и композиция. По роялю я учился у Берты Михайловны Рейнбальд, знаменитого профессора. У нее в это же время учился Эмиль Гилельс – представляете уровень преподавания?! А по композиции моим учителем был Николай Вилинский. И до переезда в Москву мне и в голову не могло прийти, что я буду заниматься легкой музыкой. В 1939 году я поступил в Московскую консерваторию, в класс профессора Шебалина. Сейчас я очень рад, что получил серьезное композиторское образование. Я чувствую себя вооруженным человеком. Во время войны, кстати, я уехал в Новосибирск, и меня там избрали ответственным секретарем Сибирского союза композиторов – а было-то мне 20 лет. В Новосибирске тогда оказалась вся ленинградская музыкальная интеллигенция – Филармония во главе с Мравинским, Александринский театр. Потом туда приехал джаз Утесова. И у меня зашевелилось какое-то желание поближе познакомиться с легкой музыкой. Из Новосибирска я попал в Сталинск, где в эвакуации была Московская оперетта. Там я услышал «Сильву» – и сразу понял, что с легким жанром будет связана вся моя последующая жизнь. [b]– Вы именно тогда свою первую песню написали?[/b] – Да, через некоторое время вернулся в Москву и написал «Теплоход» на слова Драгунского и Давидовича. Я абсолютно не был уверен в том, что песня удачная, но коллеги посоветовали немедленно ехать к Утесову. Я с трудом заставил себя позвонить ему, приехал к нему, сыграл. И Утесов говорит: «Через две недели будешь слушать эту песню в моем исполнении на всех радиостанциях!» Так оно все и началось. Хотя, повторю, до этого я считал песню примитивным видом музыкального творчества. Я же был воспитан на крупных симфонических сочинениях… Кстати, это помогло мне писать оперетты. «Воздушный замок», «Шумит Средиземное море», «Суворочка» – все они шли в Москве: в Театре оперетты, в Театре Станиславского и Немировича-Данченко. И я, знаете ли, стал известным композитором. [b]– Для хороших песен нужны хорошие стихи…[/b] – Я познакомился с нашими видными поэтами – Рождественским, Матусовским, Долматовским. К этому времени я стал понимать, какое общественное значение может иметь песня. Например, у меня есть песня «Огромное небо». Это же Роберт Рождественский показал мне заметку в «Правде» о двух наших летчиках, которые ценой своей жизни спасли город. И не какой-нибудь, а Берлин. [b]– Сочиняя песни и оперетты, вы совсем бросили классическую музыку?[/b] – Нет, никогда не бросал. Я написал Концерт для скрипки с оркестром, несколько ораторий и кантат, которые исполнялись в Большом зале консерватории нашими лучшими оркестрами. [b]– Ваши коллеги по песенному жанру тоже были в основном классическими музыкантами?[/b] – Не все. Блантер, например, кажется, не кончал высоких университетов, но он получил, так сказать, хорошее житейское образование и был большим мастером. Вообще, человек, который работает над песней, должен быть воспитанным, развитым. [b]– В своей книге воспоминаний вы пишете о преградах, которые вам строили партийные организации[/b]… – Многие мои песни благополучно дожили до сегодняшних дней. Но одна из них подверглась невообразимой критике. Я имею в виду «Ландыши». Я написал ее, отдал ноты Гелене Великановой и уехал на юг, а недели через две получил письмо, в котором сообщалось, что вся Москва распевает «Ландыши». Я бросил всякий отдых и помчался в Москву. В хорошем настроении я прожил где-то месяца два. А потом вдруг в одной из газет написали: «Ландыши» – образец пошлости и портит вкусы». И все подхватили. Меня за эту песню ругали 23 года! Но чем больше меня за нее ругали, тем больше ее любили люди. Теперь она считается классической песней. Причем не только у нас ее поют. В Японии, я знаю, ее исполняет замечательный квартет «Дакс-дакс». Недавно в Нью-Йорке меня пригласили на один большой прием, я там эту песню пел, и мне подпевали из зала. [b]– Когда вы начинали карьеру композитора, вы имели возможность обращаться к западной музыке? Ведь оперетта – это не родной пролетарский жанр.[/b] – Нет, возможностей ездить за рубеж и слушать западную музыку не было. Но некоторые заграничные вещи шли у нас: Кальман, например, или Оффенбах. Я ориентировался на них, а потом, кстати говоря, когда получил возможность обращаться к Западу, понял, что я был в курсе дела. [b]– Существуют ли законы, по которым пишется песня?[/b] – Надо всегда изобретать что-то новое. В песне должен быть индивидуальный почерк, который не выработать никакими правилами. [b]– Как вы думаете, влияло ли на нашу классическую музыкальную школу присутствие жесткой диктатуры в стране?[/b] – Одесса моего детства – это был очень музыкальный город. Такая музыкальная Мекка. Туда музыканты приезжали из Парижа и Берлина. Однажды к нам приехал Шостакович. И ему кто-то сказал, что есть, мол, такой восьмилетний мальчик Оскар, который уже сочиняет. Дмитрий Дмитриевич пришел к нам домой, послушал мою музыку. С тех пор я не порывал с ним связи до конца его жизни… Так вот, в Одессу Шостакович приезжал, главным образом, по грустным поводам – тогда, когда выходили знаменитые постановления ЦК о музыке, в которых его клеймили и называли его творчество сумбуром и тому подобными вещами. Так что, конечно, вмешательство государства влияло на музыку. И в первую очередь – на нервную систему композиторов. [b]– А при каких обстоятельствах Хрущев пел с мавзолея вашу песню?[/b] – Это было после возвращения Поповича и Николаева на Землю. На Красной площади шел митинг, и действительно Хрущев пел с трибуны мавзолея «На пыльных тропинках далеких планет останутся наши следы…» Правда, он извинился, что у него голоса нет. Вообще, я не помню, чтобы кто-то из руководителей нашего государства пел вот так чью-то песню. [b]– Вы, когда учились академической музыке, хотели быть на кого-нибудь похожим, например, на того же Шостаковича?[/b] – Нет, я не мыслил себя продолжателем Шостаковича или Прокофьева. Я писал серьезные произведения, но в душе был очень демократично настроен. Вообще в консерватории ко мне относились очень хорошо. Я был единственным студентом композиторского факультета, которому дали Сталинскую премию – 500 рублей! Достаточно сказать, что, например, концертные туфли стоили 35 рублей. Так что я на 500 рублей в месяц смог снять комнату и вообще жить безбедно. Меня любили профессора, правда, они прочили мне судьбу академического композитора, поэтому своим увлечением легким жанром я всех удивил. [b]– Что вы пишете сейчас?[/b] – Я готовлюсь к большому концерту – 1 марта в ГЦКЗ «Россия» пройдет мой юбилейный вечер. Будут петь Иосиф Кобзон, Эдита Пьеха, Валентина Толкунова и многие другие. Кстати, разве я достиг бы успеха, если бы не наши талантливые исполнители? [b]– Оскар Борисович, а как получилось, что вы в детстве поступили в скрипичный класс, а потом переключились на рояль?[/b] – Это очень смешная история. Просто я, маленький мальчик, сказал своему учителю Столярскому, что не хочу играть стоя, а хочу сидя. Тогда он сказал, чтобы меня отдали Берте Михайловне… Ну и слава богу, я ведь не представляю себе композитора, который не играл бы на рояле. [b]– Да, Стравинский говорил, что слышит в звуках рояля весь оркестр.[/b] – Конечно, он самую серьезную и сложную музыку писал, сидя за роялем. [b]– Честно сказать, я вас всегда представлял человеком, далеким от музыки Стравинского или, скажем, Шнитке.[/b] – Есть у меня ноты и Стравинского, и Шнитке, я хожу на все серьезные концерты, слушаю самую разную музыку. Другое дело, что я никогда не сяду писать симфонию и не стану соревноваться в этом с Игорем Стравинским или Альфредом Шнитке. Каждому свое. Я думаю, Стравинский тоже не стал бы писать песен.

Новости СМИ2

Полина Ледовских

Трудоголиков домашний очаг не исправит

Никита Миронов  

За фейки начали штрафовать. Этому нужно радоваться

Дарья Завгородняя

Чему Западу следует поучиться у нас

Дарья Пиотровская

Запретите женщинам работать

Оксана Крученко

Ради безопасности детей я готова на все. И пусть разум молчит

Екатерина Рощина

Котам — подвалы

Ирина Алкснис

Мы восхищаемся заграницей все меньше