чт 17 октября 09:10
Связаться с редакцией:
Вечерка ТВ
- Город

Русский Беккет

Русский Беккет

[b]Алла НИКОЛАЕВСКАЯ, составитель первого русского сборника произведений Беккета:[/b] «С именем Беккета у нас в стране всегда были связаны противоречивые чувства. С одной стороны, существовал энигматичный и малоизвестный драматург и малопонятное широкому читателю понятие «театр абсурда». Естественно, оба эти явления притягивали внимание и любопытство. С другой стороны, нелепо было мечтать или говорить о том, что мы переведем Беккета, и читатель поймет, что там не абсурд, а глубочайшие и серьезнейшие человеческие драмы, изложенные в аскетичной и жесткой фразе-формуле. Но журнал «Иностранная литература» опубликовал самую известную его пьесу «В ожидании Годо», а когда в 1981-м мы стали при журнале издавать библиотечку зарубежной прозы, то включили в нее и маленькую книжечку Беккета. Она называлась «Изгнанник» и состояла из трех пьес и новелл. Там есть переводы Ларисы Беспаловой и Майи Кореневой. Но самые сильные вещи, доминанта Беккета, представлены в переводе Елены Суриц. Она очень остро почувствовала напряжение его внутреннего мира – что это не просто аскеза, но и серьезный эмоциональный сгусток человеческого страдания. Позже Елена Суриц перевела еще три пьесы. Вскоре после той книги наступило, что называется, десятилетие Беккета. Питерские издатели в неплохих переводах начали выпускать романы Беккета, которые вообще очень сложны для восприятия. В них такая напряженность действия и многослойность повествования… хотя по сюжету все крутится вокруг довольно статичных событий. Место действия одного романа – больница для душевнобольных, другого – помойка. Так появились «Моллой», «Имени нет» и другие книги». [b]Алексей ЛЕВИНСКИЙ, режиссер:[/b] «В воздухе это витало. Были квартирные какие-то спектакли, из того же «В ожидании Годо» ставили фрагменты. Была такая группа Игоря Васильева из МХАТа – они играли в коммунальной квартире. «Театр абсурда» было ругательным словом. Ионеско был запрещен из-за своих политических высказываний, а на Беккета категорического запрета не было, но все равно это было абстрактное, мрачное, не наше. Так что мы сделали в 1983 году спектакль, но все четыре года показывали его неофициальнов репетиционном зале Театра сатиры. Я был режиссером и сам играл. Мы играли раз в неделю, зрители ходили по списку, в зале было человек сто – и он все время был полон. Знакомые, знакомые знакомых… В 1987-м я перешел в Театр Ермоловой, где был главным Валерий Фокин, и он пригласил спектакль на основную сцену театра. Так что несколько раз мы сыграли на большой зал. Это была моя первая работа, а с тех пор я продолжаю Беккета ставить. Например, в театре «ОКОЛО» по сей день идет спектакль «Конец игры». [b]Марк ДАДЯН, переводчик романа «Мечты о женщинах, красивых и так себе»:[/b] «Беккет говорил, что, в отличие от Джойса, он пошел в литературе по пути вычитания. Эрудит, знаток языков, музыки и живописи, он постарался исключить из своего творчества все, что возможно: знания, жизненный опыт, синтаксис, потом сами слова. Абсурд, в расхожем понимании, – слово к Беккету совершенно неприменимое. У Беккета все предельно ясно – как понятна тишина. Разве нужно объяснять тишину? Если б существовала литература молчания, ее родоначальником стал бы Беккет. «Мечты о женщинах, красивых и так себе» – его первый, так и не опубликованный при жизни роман. Сам Беккет считал его неудачным. «Конечно, от него несет Джойсом, несмотря на все мои искренние попытки наделить его собственными запахами», – так он выразился. Но «Мечты...», несмотря на чрезмерность литературных аллюзий, это, по определению героя книги, «рапсодия энергии». Это четырехъязычный англо-французско-немецко-итальянский клекот, это захватывающая игра. «Мечты...», наконец, это пролог к «молчащему» Беккету Уотта, Моллоя и Годо. Беккет – это грусть и смех. Мужество и смех. Сострадание и смех. Смех и тишина». [b]Александр КАЛЯГИН, актер:[/b] «Я счастлив, что моя встреча с Беккетом произошла в 60 лет. Роберт Стуруа говорит мне: «Давай Беккета! «В ожидании Годо» я в Тбилиси поставлю, а ты Крэппа сыграешь» ([i]пьеса «Последняя запись Крэппа»[/i]. – [b]«ВМ»[/b].). Я прочитал – текста с гулькин нос, скука, к себе никак применить не могу. Но я приучен доверять режиссеру. Репетировали мы так. Первую половину репетиций читали вслух книгу «Моллой» – гениальный роман, просто кладезь мудрости и юмора. А другую половину Ася (переводчица Асия Баранчук. – «ВМ».) и Роберт заново переводили. Переведут фразу и пробуют на мне: звучит – не звучит. У любого есть такие моменты, когда ты предал в себе что-то, не дошел до конца, хотя должен был дойти, не был чистоплотен в каких-то ситуациях, хотя обязан был быть чистоплотным. По отношению к себе. Я долго не понимал, почему Роберт все время гоняет моего Крэппа в туалет. А потом понял: человек испытывает колоссальную потребность доказывать себе простейшими физиологическими актами – съесть банан, который тебе категорически нельзя, помочиться, сполоснуть лицо, – что жизнь в нем еще теплится. Вся моя жизнь рифмуется с этой ролью. Кстати, ни один критик не заострил внимание ни на холодильнике, забитом книгами, ни на ярко-красном столе, хотя в них – содержание спектакля. Посреди хлама, помойки вещей и мыслей стоит накрытый ярко-красный стол с магнитофончиком, и вдруг в один прекрасный день Крэппу приходит в голову сдернуть покров с этого стола и прослушать пленку. Он точно сердце обнажает. А этот холодильник, забитый тиражом его книги, из которого только шесть экземпляров продано и еще одиннадцать разослано по библиотекам… Этот мертвый холодильник забит моими ролями! Я столько всего сыграл, а в памяти останется… шесть ролей. Да и эти работы, по большому счету, не важны. Важно, что в конце жизни человек остается абсолютно одиноким, даже если он со всех сторон окружен родственниками. Одинок, как этот Крэпп».

Новости СМИ2

Полина Ледовских

Трудоголиков домашний очаг не исправит

Никита Миронов  

За фейки начали штрафовать. Этому нужно радоваться

Дарья Завгородняя

Чему Западу следует поучиться у нас

Дарья Пиотровская

Запретите женщинам работать

Оксана Крученко

Ради безопасности детей я готова на все. И пусть разум молчит

Екатерина Рощина

Котам — подвалы

Ирина Алкснис

Мы восхищаемся заграницей все меньше