- Город

Хореограф Алла Сигалова: С мужскими затылками у меня связан какой-то эротический момент

Петр Бирюков рассказал, как изменится столица в 2020 году

Интернет, домашнее насилие и президентские трудности: о чем говорил Медведев в интервью

Синоптики высказались о 40-градусных морозах на Новый год в Москве

Валдис Пельш прокомментировал состояние своего здоровья

Спасти еду, чтобы спасти людей

Стала известна стоимость билетов в парк «Остров мечты»

Пилотам, посадившим борт с Путиным, вручили пирог от шеф-повара Кремля

Назван главный цвет 2020 года

Россияне получат две двухдневные рабочие недели

Сенатор рассказал, кому из россиян лучше не посещать Украину

Где и кем нужно работать, чтобы получать больше банкиров

Алла Пугачева: У меня никогда не было нормальной семьи

Стали известны болезни, на которые указывает кровь из носа

Ирина Слуцкая стала мамой в третий раз

Хореограф Алла Сигалова: С мужскими затылками у меня связан какой-то эротический момент

Беседа с Аллой Сигаловой началась с вопроса о ее новой постановке — музыкально-драматическом спектакле «Моя прекрасная леди»

ФОТО: Екатерина Чеснокова/РИА Новости

Беседа с режиссером и хореографом Аллой Сигаловой началась с вопроса о ее новой постановке — музыкально-драматическом спектакле «Моя прекрасная леди» по мотивам пьесы Бернарда Шоу «Пигмалион», а также мюзикла «Моя прекрасная леди» Алана Джея Лернера и Фредерика Лоу.

— Алла Михайловна, была на премьере вашего спектакля «Моя прекрасная леди» — редкое по эмоциональной силе радостное зрелище. Похожие чувства испытала, помнится, на спектакле «Кастинг» в Театре Моссовета, где вы выступили хореографом-постановщиком. Вот только он не был обласкан критиками…

— Ну а зачем нам нужно, чтобы критики нас ласкали? Пусть нас ласкают любимые мужчины.

— Главный герой «Моей прекрасной леди» профессор Хиггинс на спор из уличной цветочной торговки создает светскую леди и влюбляется в свое творение. Насколько в Алле Сигаловой присутствует этот самый Хиггинс? Вы влюбляетесь в свои «творения»?

— Конечно. Иначе и быть не может — ведь это и есть энергия свершения. Это случается всегда. Я ставила спектакли в разных театрах мира — Ла Скала, Гранд-опера, в Королевской опере в Брюсселе... Артисты разных стран мало отличаются друг от друга, если они по-настоящему талантливы. А остальное зависит от постановщика: хочешь, чтобы актеры работали — сделай так, чтобы они работали.

— А как вы добиваетесь, чтобы они работали так, как вам того нужно?

— Актер требует абсолютного внимания постановщика, и это вовсе не «пинки». В режиссере должна быть бешеная энергия. Только она подчиняет людей. Люди ведь не подчиняются просто так, они подчиняются, только если режиссер способен их убедить, напитав своей энергией, способен повести к точно знаемой цели. Вот такому режиссеру они «отдаются в рабство».

Но это «рабство» обязательно должно быть по любви. Потому что и я, режиссер-постановщик, тоже ведь их рабыня. Я стараюсь выявить в них то, что они, может быть, даже и не подозревают в себе, даже и не догадываются. Я с утра до ночи думаю о каждом артисте, анализирую каждого человека. Спектакль — это большой совместный психологический труд.

— Всегда интересно, какие жизненные обстоятельства приводят нас к тому или иному мироощущению. Расскажите, какая «питательной среда» окружала вас в детстве.

— Мой родной город — Ленинград. Люблю каждую его улицу, дворы-колодцы, люблю бродить по нему. Даже если меня высадят из машины где-нибудь в Купчино, я все равно буду в восторге. Ленинград полон эмоциональных воспоминаний — и потому, что многих людей, которые в них участвуют, уже нет на этом свете, и потому, что с этим городом связано детство.

Мой папа был музыкантом, мама — танцовщицей. И во многом благодаря им с рождения на моем пути встречались очень интересные люди — талантливые, выдающиеся, известные, чрезвычайно мощные личности. Эти встречи были для меня самым главным в жизни.

И свою книгу «Счастье мое» я написала только потому, что у меня была внутренняя потребность высказать им слова благодарности за то, что они, возможно, сами того не подозревая, для меня сделали.

— Каким вспоминается вам город вашего детства? С кем дружили? Во что играли?

— У меня не было игр во дворе, да и вообще детских игр я не помню... Я постоянно находилась где-то между консерваторией, Мариинским театром, филармонией, Русским музеем и Эрмитажем, куда ходила по воскресеньям в детскую школу. И все мои друзья были люди взрослые. А летом, если мама не брала меня на гастроли, то отправляла к двоюродной бабушке — в дачный поселок на берегу Финского залива. Там все было несколько иначе, чем в городе. Это были невинные свидания, стихи, брошенные в окно букеты цветов, катания на велосипеде, лето звучало музыкой «Поющих гитар», Валерия Ободзинского и Майи Кристалинской.

—Ну а бунтарство? Первая сигарета, первая рюмка водки? Первая влюбленность? Что ваша память хранит об этом?

— Первая влюбленность случилась в детском саду, сигарета была выкурена лет в девятнадцать, первое опьянение случилось на выпускном вечере, а водку я как не пила, так и не пью. Вообще в детстве я была очень дисциплинированным ребенком. И при этом — абсолютной бунтаркой, хулиганкой. Когда обожала человека, то буквально не дышала рядом с ним.

Но если видела, что взрослый делает что-то, что противоречит моему воспитанию, моему мировоззрению, то яростно бунтовала. И поэтому меня несколько раз отчисляли из хореографического училища. Но потом принимали обратно, потому что родители включали все свои большие связи в мире искусства. Меня принимали, но потом снова выгоняли.

— Дети обычно идут по стезе родителей либо по инерции, либо осознанно. Как было в вашем случае?

— Мой выбор был абсолютно осознанным. Я была закулисным ребенком, с пеленок зараженным вирусом театра, в котором работала мама. Почему у меня проявилась тяга к балету, а не к драматическому искусству? Видимо, потому, что там присутствует музыка, а мой папа был пианистом, и музыка сопровождала меня в детстве 24 часа в сутки. Театра без музыки, без движения я просто себе не представляла.

— В десять лет вы поступили в хореографическое училище и оказались в Ленинграде одна, мама уже работала в Красноярске. Были моменты, когда у вас что-то не получалось, накатывало отчаянье?

— О да! Даже были моменты, когда я думала, что мне не нужно дальше этим заниматься, что у меня ничего никогда не получится. Я ведь и на улицу Зодчего Росси в прославленную школа балета пришла с готовностью сделать все, чтобы быть принятой. Но готовность эта ничем не была подкреплена: я ничего не умела, была чистым листом. На экзаменах не могла выворотно присесть, вытянуть подъем... Зато, прыгая, я зависала в воздухе, и мне это доставляло удовольствие. Экзамены я не прошла. Шла домой, глотая слезы. Но... были подняты все семейные связи, и меня в конце концов взяли.

Отрыв от мамы для меня, десятилетнего ребенка, был катастрофической травмой, которая до сих пор не зарубцевалась. Отношения с бабушкой не складывались, я лишь год жила у нее. А остальные восемь лет учебы прожила поочередно то у маминой подруги Кати, то у маминых друзей Михайловых, корни семьи которых уходили в древний дворянский род Сомовых-Михайловых. Их дом стал мне родным, именно в нем я пропиталась духом свободомыслия, знанием исторических фактов, о которых официально умалчивалось.

Я рано узнала о сталинских лагерях, об арестах, о поэзии запрещенных Ахматовой и Пастернака, о скрываемых эпизодах Второй мировой войны. Это прорастало во мне не в открытый протест, а в тихий уход в себя, замкнутость. Позже, во взрослой жизни, у меня иногда бывали кризисы, а вот депрессий никогда не бывает.

Вспоминая рассказы своих друзей, я усвоила, какое это великое счастье — жить. Жизнь — самая большая награда, которая может быть.

— В девятнадцать лет вы получили серьезную травму и поняли, что что-то в жизни придется менять?

— Конечно, я ведь не могла лежать на кровати всю жизнь, а танцевать в то время не могла. Но мыслей о какой-то другой профессии не возникло: точно знала, что то, чем я займусь, обязательно будет связано с театром. Через какое-то время научилась справляться с травмой и снова вернулась в театр — в качестве танцовщицы, режиссера, хореографа и педагога.

— Что такое режиссура в вашем понимании?

— Это авторство. Ты ведешь огромный корабль вперед, будучи ответственным за каждого, кто на этом корабле находится.

— Многие считают, что Алла Сигалова — человек железной воли. Артистам вы диктуете жесткую линию роли или все-таки выстраиваете коридор, где им дана некоторая степень свободы?

— Есть разные этапы работы. На первом этапе режиссер — абсолютный диктатор. На втором начинает чуть-чуть отпускать «поводок», и в рамках заданного рисунка могут возникнуть — нет, не «коридор», но какие-то предложения.

Эти предложения артистов могут быть отвергнуты или приняты. Режиссер не может отпустить артистов в самостоятельное плавание. Потому что тогда один артист, образно говоря, начнет чесать левое ухо, другой — правый бок, третий — массировать пятку. Все развалится.

— А что вас может вдохновить на новый спектакль?

— Это могут быть никого не интересующие мелочи. Например, увижу вдруг затылок какого-то артиста и понимаю, что я должна дальше делать. Да-да, так было несколько раз. С мужскими затылками у меня явно связан какой-то эротический момент (смеется). Для меня имеют значение руки человека. Или тембр голоса. Или вдруг услышанная мелодия. Вот такие мелочи.

— Чему научила вас профессия за годы, отданные ей?

— Терпению, любви, вниманию, преодолению и способности радоваться, конечно.

— Были ли в вашей творческой судьбе провалы?

— Один раз. Это было в «Сатириконе» Константина Райкина. Но я не хочу об этом вспоминать. Этот эпизод биографии зафиксирован в моей книге достаточно.

— А как вы относитесь к успеху?

— Я не очень понимаю, что это такое. Вот я смотрю на сцену — и довольна. Или недовольна. А аплодисменты — это отражение чего? Я неоднократно бывала на бездарных спектаклях, где зал бурно аплодировал. Видела бездарные актерские работы, которыми восторгалась публика. Восприятие — дело глубоко индивидуальное, оно зависит от множества факторов: образование, опыт, религия, культура, воспитание.... Публика, сидящая в театральном зале, — неоднородная масса. Для меня успех — это когда я сама себе могу сказать, что сделала работу честно и ею довольна. В моем возрасте и с моим опытом цена успеху, наградам, комплиментам уже хорошо известна.

Мне лично это давно уже не нужно. Точнее, нужно, но... Хорошо, когда хвалят моих артистов, моих соавторов: сценографов, художников... Но внутри у меня другие координаты, другой камертон. Вот в «Табакерке», например, глядя спектакль «Катерина Ильвовна» по роману Лескова, я понимаю — это один из лучших спектаклей, что я сделала в театре на данный момент.

— Вы сама себе — строгий судья?

— К сожалению, да. Когда у меня не получается что-то, то в большинстве случаев люди этого просто не замечают, но я сама себя буквально съедаю. Я-то ведь отлично знаю, что не так, что мне не удалось, чего не добилась... Это черта характера, от которой я мечтаю избавиться, но пока ничего не получается.

— Ваши дети пошли в творческие профессии. Анна — дизайнер, Михаил через полгода заканчивает учиться на оператора. Вы помогали им с выбором?

— Ни в коем случае. Я не отношусь к категории матерей, которые «пасут» детей. Но я к ним всегда супервнимательна, и мои локаторы всегда настроены на них. Я понимаю каждое их движение, каждую не проговоренную мысль. Но при этом никогда не лезу — ни с вопросами, ни с советами, ни с замечаниями. Ни к детям, ни к мужчинам, которые рядом со мной.

— Поскольку вы заговорили о мужчинах, позвольте спросить: снится ли вам ваш покойный муж?

— Понимаете, мне не надо, чтобы он снился (режиссер Роман Козак умер 9 лет назад — прим. «ВМ»). Я верующий человек, и у меня нет чувства, что он не со мной. Мы часто и при его жизни разъезжались в разные концы света по командировкам. Просто его командировка затянулась...

— Как вы отдыхаете? Лыжи, байдарки, лошади?

— О чем вы говорите! Для меня лучший отдых — это принять горизонтальное положение и не двигаться. Вот вчера, например, я пришла поздно, расположилась на своем прекрасном диване, лежала, выбирала музыку к постановкам следующего года. Уверяю вас, это чудесный отдых.

Читайте также: Последней премьерой сезона «Табакерки» стала постановка «Пигмалиона»

Новости СМИ2

Анатолий Горняк

Плохие судьи? Виноваты журналисты!

Екатерина Рощина

Новогодний ад потребления

Георгий Бовт

Что страшного ждет нас в 2020 году

Алиса Янина

Познер — за аборты. А я — нет

Александр Лосото 

Врач гуглит диагноз. И правильно делает

Никита Миронов  

Пилот всегда крайний

Ольга Маховская, психолог

Насильник мил не будет

Кто прав, кто виноват. Хороший юрист не должен давать волю эмоциям

Быстрее всех вырастила микрорастение из пробирки

Пройдя путем героя, начинаешь больше ценить прошлое

Беззаботное счастье царской семьи