сб 19 октября 03:21
Связаться с редакцией:
Вечерка ТВ
- Город

Геннадий Шапошников: Когда про театр говорили, что он не в кризисе? Я таких времен не помню

Геннадий Шапошников: Когда про театр говорили, что он не в кризисе? Я таких времен не помню

Главный режиссер «Театра на Покровке» Геннадий Шапошников

Официальный сайт Театра драмы имени М. Горького

В субботу, 14 сентября, премьерой спектакля «Маленькие трагедии» по произведению А. С. Пушкина стартовал новый сезон Театра на Покровке. По традиции сезон открылся в день рождения основателя театра народного артиста России Сергея Арцибашева. Обозреватель «Вечерней Москвы» побеседовала с главным режиссером театра, лауреатом национальной премии «Золотая маска» Геннадием Шапошниковым, который поставил пушкинское произведение в весьма необычной манере.

— Геннадий Викторович, почему именно «Маленькие трагедии»?

— Пушкин — мой любимый поэт. «Маленькие трагедии» — дорогое мне произведение. К слову сказать, Пушкин был одним из любимых поэтов и основателя нашего театра Сергея Николаевича Арцибашева. С этим произведением, в силу уникальности его формы, у меня уже была встреча в Иркутске лет десять назад. Тогда спектакль в Иркутском академическом драматическом театре имени Н. П. Охлопкова назывался «Сумерки богов». Интересным на тот момент было само перетекание одной новеллы в другую и одного смертного греха человека в другой. Но Пушкин один из тех авторов, которые в новый день являют нам что-то новое. Сегодня, как никогда, Зло красиво и соблазнительно, а Добро буднично и непривлекательно. И, как никогда, сегодня трагический вызов человека Создателю звучит еще отчетливее. Все отчетливее вопль человека о несправедливости и все меньше поводов ко смирению. А тема зависти в «Моцарте и Сальери» сегодня мне кажется шире и трагичнее и восходит к теме братоубийства…

— Чем вам дорог поэтический театр?

— Этот театр далек от того, что мы обыкновенно делаем. Кроме всего прочего, здесь нужно мыслить поэтическим текстом. Для меня это был некий эксперимент. Мне хотелось в этом спектакле в какой-то степени «обезличить» артистов, не знаю, понятна ли вам моя мысль. Я говорю не о маске, а о том, что когда лицо и мимика артиста-человека исчезают, тогда проявляется звукопись. У Пушкина в самой поэзии — в сочетании звуков, перекличке гласных и согласных — заложена особая метафоричность, свой тайный смысл.

Премьера спектакля "Маленькие трагедии" / Диана Евсеева

Премьера спектакля «Маленькие трагедии»

ФОТО: Диана Евсеева

— Я прекрасно понимаю, что вы имеете в виду, поскольку на ум сразу приходят стихи Велимира Хлебникова:

«Крылышкуя золотописьмом

Тончайших жил,

Кузнечик в кузов пуза уложил

Прибрежных много трав и вер.

«Пинь, пинь, пинь!» — тарарахнул зинзивер.

О лебедиво!

О, озари!»

В этом видится гениально размытая граница между смыслом и откровенно музыкальным вторжением в недра человеческого подсознания. Мы не знаем, кто такой «зинзивер» и что такое «лебедиво», но самое прекрасное, что мы и не хотим этого знать…

— Тарарахнул зинзивер… Был у меня такой любопытный спектакль когда-то в Театре Наций — «Зинзивер»... Тайный смысл для человеческого подсознания, как вы говорите, несет еще и пушкинский ритм. Это особая структура. Игнорировать ее нельзя. Даже мастера нашего психологического театра, сталкиваясь с театром поэтическим, обычно заходили в тупик. Примером тому попытка самого Станиславского сыграть пушкинского Сальери в ключе психологического театра. Эта дверь такими ключами не открывается. Я не утверждаю при этом, что стих Пушкина лишен психологизма. Я говорю, что психология — не главное. В славянской версификации главенствует ритмический скелет, а уж потом на него нарастает «мясо» слов. Поэтому первые репетиции, которые у нас проходили, были направлены на выявление этого скелета. Юрий Лотман говорил, что стихотворение вообще — сложно построенный смысл, а все его элементы — суть элементы смысловые, являются обозначениями определенного содержания. Дай нам Бог понять хоть часть его.

— Вы ищете новые формы… Любопытно, как вы относитесь к так называемой новой драме или к явлению «постдраматического театра», о котором сегодня столь жарко спорят критики?

— «Никаких тут новых форм нет, а просто дурной характер», — так, кажется, у Чехова. Смеюсь… Я к «новой драме» никак не отношусь. Да и нет ее. Лукавство все это. И у того же Антона Павловича произведения возникли не на пустом месте, есть у них корни и традиции. Есть они и у Пушкина. Есть они и у так называемой новой драмы. Не знаю, о чем тут «жарко спорить». Мне было интересно на данном материале понять, как движется пространство и возможно ли передать смысл через это движение. Я не называю это новой формой. Это — новая художественная задача для меня. Ничего подобного я не пробовал. Это задача, может быть, выпадающая из привычного направления нашего «Театра на Покровке». Но и мы должны искать, а не оставлять поиск только тем коллегам, которые активно бросились в деконструкцию театра.

Премьера спектакля "Маленькие трагедии" / Диана Евсеева

Премьера спектакля «Маленькие трагедии»

ФОТО: Диана Евсеева

— А в чем для вас разница между истинным театром и деконструкцией театра?

— Я не склонен заявлять права на истинность того направления, которым занимаюсь. Но смею думать, что несколько ориентируюсь в своей профессии. Деконструкция сама по себе вещь интересная. Я встретился с нею в произведениях Ролана Барта, выдающегося семиотика, его еще часто называют отцом постструктурализма. Метод деконструкции являет так называемую коннотацию или, если угодно, дополнительный смысл. Знаете, когда я работаю с текстами того же Чехова, то делаю разбор не традиционным путем изучения обстоятельств, а применяю как раз метод деконструкции. Я обнаруживаю в текстах конфликты, которые остались скрытыми при обычном событийном разборе. Однако линия, соединяющая найденные смыслы, сохраняется. А «постдраматический театр», как я его понимаю, не подразумевает единую линию постановки. То есть я там вижу разбитые на куски сегменты текста, которые друг с другом не связаны. Когда я попадаю на такой спектакль, честно говоря, плохо понимаю, что там делают артисты и что там делает режиссер. Меня уверяют, что это и есть «поиск». Хочется спросить: «А поиск чего?». Вот пушкинский Сальери музыку разъял. Для чего? Чтобы впоследствии собрать ее в новую гармонию. А когда пьеса расчленяется только для того, чтобы быть разъятой, то какой в этом смысл? Рассыпавшийся жемчуг — всего лишь жемчуг. Лучше, когда он собран в колье. Впрочем, я никого не хочу судить и ни с кем не хочу спорить: в театре всем места хватит, и зритель со временем сам разберется, что к чему.

— Пройдя своеобразный кризис?

— Кризис — составляющая развития. Когда про театр говорили, что он не в кризисе? Я таких времен и не помню. Пройдет и это. Так что пусть пробуют. Только вот мне видится, что искусство вообще, а театральное — в первую очередь, должно идти к разуму через чувство. Не думаю, что существует обратный путь. Разум может стать в дверях на страже и не пустить к чувству. Потому как чувство может быть и не очень приятным. А разум, он — всегда за позитив.

— И вы можете привести пример подобных постановок, которые недавно видели?

— Ну, например, иммерсивные спектакли, театры-«бродилки», которые появляются как грибы после дождя. Или вот совсем недавно смотрел спектакль тайваньского театра, который приехал на фестиваль депрессивной аэробики, который у нас почему-то назвали фестивалем Чехова. При наблюдении за пластикой пространства мне всегда любопытно, куда в итоге вытечет то или иное движение. Оно должно быть осмысленно. Особенно если оно красиво! Но если мысли нет, то происходит так: сначала пять минут я, зритель, думаю, как же красиво актриса трясет головой, следующие пять минут — как же у нее эта голова не оторвется, а еще через пять минут — когда же она это движение закончит? После восторга чувств мне хочется не «гипноза», как заявлено в жанре, а мысли. Какую имеет всякая мизансцена в театре. Точнее, должна иметь.

Спектакль «Вечно живые» / Диана Евсеева

Спектакль «Вечно живые»

ФОТО: Диана Евсеева

— Сегодня многие ведущие российские режиссеры, в том числе, например, Марк Захаров, много размышляют над тем, чем можно удержать внимание зрителя, двери в подсознание которого наглухо закрыты из-за большого потока информации. Чем вы собираетесь удерживать это внимание?

— В этом пространстве информации мы ничем не будем удивлять. Только нашей дорогой к Автору. Это особый стиль Театра на Покровке. Вот мы ищем особую «аритмию» пушкинской строки. Когда удается этот пульс найти — радуемся. А затем попробуем передать эту радость зрителю, благо нет у нас в камерном зале разделяющей нас черты. Мы открыты. Обнажены. Зачем задумываться, как держать внимание зрителя? Достаточно постараться ему не врать. Мы не собираемся никого поражать трактовками — нам бы понять мысль автора и как она сегодня звучит. Мы не будем придумывать, как бы сделать так, чтобы переплюнуть кого-либо — потому что это невозможно. Все уже было. Вот мне, к примеру, нужно, чтобы тело артиста было похоже на гипсовую скульптуру — так что, этого до меня никто не делал? Тела красили еще начиная со времен Марселя Марсо, то есть с начала прошлого века. А до этого в античности. И в ритуалах. Иммерсивный театр — новое? Да что вы! Просто это так не называлось. Питер Брук в своей «Махабхарате» водил зрителей по пустыне в поисках рассвета еще в середине прошлого века. А Мейерхольд?.. Так что в театре, как и в истории, новостей не бывает.

— Так что же нам тогда остается?

— Остаются подробности.

— Три года назад, заступая на пост главного режиссера Театра на Покровке, вы поделились планами сделать на базе театра «театральный центр». Что вы вкладываете в это понятие и что удалось сделать в этом направлении?

— Движемся потихоньку. «Центр театральный» — в моем понимании это не смена профиля, а расширение привычных рамок театра. Но это процесс не двух лет. Напомню, мы после ремонта только второй сезон как дома. И уже проводим лаборатории и читки, в новом сезоне будем делать открытые репетиции и обсуждения. Собираемся реализовать несколько интернет-проектов.

— Что удалось сохранить от старого арцибашевского театра и что привнесли своего?

— Сохранять во что бы то ни стало — такой задачи, конечно, никто не ставил. Театр, безусловно, дело живое. Но я полагаю, строить здание без фундамента — дело бестолковое. Сергей Арцибашев оставил нам хороший фундамент — бережное отношение к классическому тексту. Этого, по моему разумению, достаточно для построения крепкого здания. Восстановлены спектакли «Месяц в деревне» по Тургеневу, «Энергичные люди» Шукшина. «Ревизор» — постановка новая. Восстановить его не удалось — то, что было актуально для девяностых годов, сегодня большого интереса не представляет. В новом сезоне я планирую заняться «Мертвыми душами» Гоголя и «Горем от ума» Грибоедова. Посмотрим, подлежат ли эти спектакли реставрации. К 75-летию Великой Победы обязательно что-то нужно придумать. Знаете, не так много существует сильных, честных пьес о войне, трудно найти достойный материал. Хотя у нас с успехом идут «Вечно живые» Розова, которые были сделаны как парафраз к спектаклю «Мой бедный Марат» Арбузова. Этот спектакль Арцибашева мне особо нравится, и пусть он существует как можно дольше. Молодые некогда артисты повзрослели и уже играют взрослых Марата, Лику и Леонидика, а на их прежние роли вводятся молодые. Надо отметить, обновление труппы идет непрерывно. В этом году мы взяли в труппу сразу несколько выпускников Театрального института имени Щукина. Что еще? В прошлом сезоне знаковыми премьерами стали «Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына, мы открывали им сезон. И «Поминальной молитвой» Григория Горина мы сезон закрыли.

Премьера спектакля «Поминальная молитва» / Диана Евсеева

Премьера спектакля «Поминальная молитва»

ФОТО: Диана Евсеева

— А вот интересно, какой вы сам зритель?

— Очень благодарный. Если мне нравится, я даже могу всплакнуть. Счетчик не включаю никогда, если вижу, что сделано без насилия над автором, которого люблю. Деконструкции смотрю холодно, чтобы быть в курсе, какие песни насвистывает дьявол. Очень люблю дипломные спектакли. И вообще, обожаю, когда играет молодежь. Даже если «пургу» какую-нибудь.

— Вы ставите спектакли по всей стране. Здесь, в Москве, — камерная сцена, в Иркутском драматическом — сцена большая-большая, а в Ростовском вообще — о-го-го какая! Зритель этих театров и городов сильно отличается?

— Есть особенности. У Ростова свой менталитет, у Иркутска — свой. Они сложились исторически. А Москва сегодня и не город совсем, скорее понятие. Очень много культур намешано. Котел кипящий. Но, поверьте, сердце у всякого человека в одном и том же месте, и чтобы пробиться к нему, везде нужен труд.

— О чем вы мечтаете?

— Мечтаю о большой сцене Театра на Покровке. Мы этого достойны, ей-богу. Вон там напротив здания нашего театра стоит здание банка, который потерял лицензию в тот самый год, когда мы открылись после ремонта. Стоит он на земле, которая по документам 1990-х принадлежала Театру на Покровке. Иногда я закрываю глаза и вижу на этом здании надпись: «Театр на Покровке. Большая сцена». А историческое наше камерное пространство будет называться «Основная сцена Театра на Покровке».

Читайте также: 

Актер Дмитрий Беседа: У меня «выросла звезда», и это было отвратительно

Новости СМИ2

Михаил Бударагин

Кому адресованы слова патриарха Кирилла

Ольга Кузьмина  

Москва побила температурный рекорд. Вот досада для депрессивных

Дарья Завгородняя

Дайте ребенку схомячить булочку

Оксана Крученко

Детям вседозволенность противопоказана

Анатолий Сидоров 

Городу нужны терминалы… по подзарядке терпения

Виктория Федотова

Кто опередил Познера, Урганта и Дудя на YouTube

Митрополит Калужский и Боровский Климент 

В чьей ты власти?