сб 19 октября 03:13
Связаться с редакцией:
Вечерка ТВ
- Город

«Жена сказала, я плохой артист». Девять дней со дня смерти Марка Захарова

«Жена сказала, я плохой артист». Девять дней со дня смерти Марка Захарова

Андрей Никеричев / АГН «Москва»

За последние пять лет я интервьюировал Марка Захарова пять раз: по разным поводам, на разных площадках и для разных ТВ-каналов. Сегодня есть горький повод вспомнить эти эпизоды…

— Читая ваши мемуары, увидел детские фотографии и понял: вы были очень шкодливым ребенком. И мама обещала зачистить вас из паспорта.

— Это в случае очень серьезных нарушений дисциплины семейной. У меня мать придумала такую замечательную вещь, от которой меня просто бросало в дрожь. Она говорила: «Я тебя вычеркну из паспорта». Мне это казалось таким страшным делом.

— Вы использовали этот прием при воспитании в отношении Александры?

— Она ничего не боялась.

— Оторва была?

— Абсолютная.

— Были же какие-то инструменты воздействия?

— Ну, были. Когда манную кашу плохо ела, я говорил: «Сашенька, вот в Ленинграде в блокаду дети голодали… и это была для них жизнь, эта каша. Это надо ценить». И я поймал на себе такой ее взгляд — вот такой, как у вас сейчас. И она, когда садилась в следующий раз манную кашу есть, говорила: «Ну давай, про детей блокадных рассказывай».

— Про Сталина и репрессии. Ваша мама говорила, что будет вас называть не Марком, а Макаром?

— Да, это был рассвет борьбы с космополитизмом. И когда все подозрительные имена и фамилии, в общем, мешали человеку. Поэтому у нас стал Андрей Миронов, а не Андрей Менакер. Хотя мы в своем кругу называли его Дрюсик.

— Вас как друзья называли?

— Да вот как-то так. В школе меня называли красиво — Мэк. Мне это очень нравилось. Это в последних классах десятилетки, когда было увлечение американским джазом и вообще жизнью зарубежной.

А Сашу в школе звали Захаридзе.

— Есть знаменитая фотография: Миронов, Захаров, Ширвиндт. Который там не улыбается, зато вы, Марк Анатольевич, ухмыляетесь. Правильно я понимаю, вы Ширвиндта провожали в Харьков из Москвы?

— Из Москвы в Харьков. И жена подарила мне замечательную идею, сказала: «Вот какая у него неподвижная физиономия! Его совершенно удивить ничем нельзя. Вот бы он поразился, если бы он приехал в Харьков, а вы уже там».

Ну, посадили его на поезд, а сами в аэропорт. Миронов был все-таки известен уже. И нам сказали: «Ну ладно, мы для вас место найдем в самолете ночном. А этот кто, зачем этот-то едет?» — «Это мой личный пиротехник, я без него практически не снимаюсь». 

И я делал разные фить-фить, брум-брум… Мы прилетели в Харьков. А Ширвиндт уже готовился к съемкам. Надо было видеть его лицо, когда мы запели у него за спиной, из кустов выйдя. Я спросил: «Шурик, ну а что ты подумал, когда это услышал?» Он ответил: «Я подумал, что пить надо меньше».

— Дочь Александра рассказывала: «Мне было года два или три, они занимались тем, что Андрей Александрович надевал маску волка и говорил: «У-у!» Я — рыдать.Он снимал маску — ну вижу — Андрей Александрович, не страшно. А они ухохатывались, им это казалось очень весело».

— Он моментально снимал маску. И все равно, когда снова надевал, ребенок плакал, ей казалось, Андрей превращается в волка.

— Вот тогда вы и поняли волшебную силу искусства? Вам же приходилось гримироваться до неузнаваемости.

— Ну, нас привлекали в массовку с курса третьего примерно или четвертого. И вот там, помню, была «Дорога свободы» в постановке Охлопкова. Было много негров. И я был одним из них. Я старательно мазал физиономию, часть груди. И очень удивлялся, что за это платят. Потому что я бы с удовольствием сам оплачивал этот выход с большими артистами. Там Вера Марковна Орлова была, которая потом стала моей актрисой в моем театре. Она смотрела на меня, я помню, теряла серьез. Потому что таких афроамериканцев не бывает.

Про роль в «Конке-Горбунке» помню. «Конек-Горбунок», царь. Весь залепленный. Как я вспоминаю, каково было клеить бороду, нос! Жена играла Царь-девицу.

— А роль Остапа Бендера?

— Театр миниатюр. С ним связано одно сильное воспоминание. Пользовался успехом монолог, написанный Белинским. И я тогда говорил: «Я Остап-Сулейман-БертаМария-Бендер-бей». Вступала музыка, и я дальше читал монолог. А зал маленький. Первый ряд, приблизительно так, как вы сидите.

И вот я сказал: «Я Остап-Сулейман-Берта-Мария-Бендер-бей», — сделал паузу, человек, сидящий напротив, бьет по коленям, встает, говорит со вздохом: «Да…», — и уходит медленно по проходу. И я потерял серьез. И понял, что все, профессия мне, наверное, не очень удалась.

— Но у вас так удалась другая профессия.

— Она началась в городе Перми. Я об этом не думал, я был артистом. Играл разных чудиков.

— Но ведь в Москву переехали с подачи жены? Это она позвонила Гончарову?

— Она позвонила Гончарову (худрук Театра имени Маяковского. — «ВМ»). Потому что он ее помнил хорошо, она ему нравилась. И он ей сказал: «Приезжайте». Тогда она ответила робко: «Я замужем, у меня муж тоже артист». — «Ну, приезжайте с мужем». Легкомысленно сказал, потому что, когда я появился перед его очами, он был очень удивлен, что должен этого человека брать в театр. И как-то, в общем, это не состоялось. И он был прав.

Знаете, у нее был, я это называл не совсем приятно, кошачий ум. Я понимал, что я в чем-то лучше соображаю, но в каких-то аспектах у нее мозг срабатывает лучше. Она, конечно, мечтала, что муж — режиссер, она должна быть ведущей актрисой где-то, как в кинематографе положено.

И вот был такой момент, когда Гончаров после спектакля «Разгром» сказал: «Приходите в театр вместе с женой. Она будет актрисой, вы — режиссером». И я легкомысленно помчался на крыльях ликования домой, сказал: «Нина, вот момент, который настал. Тебя приглашают актрисой, меня режиссером». Она подумала и сказала совершенно неожиданную вещь для меня: «Этого не надо делать. Ты будешь заложником. Ты будешь весь на нервах».

— Вы когда-нибудь жалели, что у вас не сложилось актерской карьеры?

— Нет. Мне очень давно жена сказала, что я плохой артист, и я поверил.

— У вас никогда не было ревности: спектакль делает режиссер, а славу и все прелести медийного персонажа, вплоть до общения с Госавтоинспекцией, в основном получают актеры?

— Вы знаете, я очень рано понял, что все-таки для каких-то знатоков и гурманов это понятно: режиссер — это человек, который, в общем, формирует и строит театр. Но для обыкновенного зрителя, конечно, важнее артист. И я помню, Валентин Николаевич Плучек, который очень много сделал для меня в жизни и пригласил в театр, очень расстраивался, когда кто-то покупал автомобиль из артистов. И я это запомнил. 

— У вас первая собака была… Бимка? Бим? Фокстерьер, по-моему?

— Я всего от вас ожидал, но то, что вы помните всех собак…

— Я по животным специализируюсь. Странная история: и Бим, которая оказалась девочкой, и Ром — тоже мужское имя… Но это в честь Рима, я так понимаю?

— И в честь жены Райкина.

— Про собаку. Якобы, когда животное увидело вас по телевизору, оно замахало хвостом... Так собака узнает режиссерский почерк? Допустим, идет «Двенадцать стульев» или «Мюнхгаузен», «Убить дракона», она понимает: «Это делал хозяин, узнаю режиссерскую руку».

— Ну не до такой степени... Кино ведь и началось случайно как-то. Подарил идею Сергей Николаевич Колосов, руководитель объединения на Мосфильме телевизионных фильмов. Он сказал: «Вот «Обыкновенное чудо». Есть пьеса. Давайте. И знаете, в Америке, говорят, в Голливуде за идею платят большие деньги. Но у нас это не предусмотрено по смете. Но я бы вам с удовольствием оплатил эту идею».

Симпатичный парень пришел, высокого роста. Красивый, обаятельный, с каким-то потенциалом человеческим. Абдулов с 4-го курса. Я понимал, что это товар с точки зрения актерского и режиссерского сленга очень серьезный. Но я не думал, что это дойдет до такой степени народной любви. Мне показывали некоторые письма, которые приходили. Кстати о письмах, вы знаете, я получал письма, не знаю, в архиве сохранились ли, в них писали: «Как вы можете выпускать на сцену Караченцова и Чурикову? Это же какие-то уроды! Они компрометируют образ советского человека. Не должны такие люди олицетворять нашу действительность».

Такой списочек был в Госкино тех людей, которых нельзя было снимать в главных ролях. Туда Ролан Быков, кстати, входил. И несколько очень хороших артистов. Естественно, Чурикова там была.

— Александра говорила: «Марк Анатольевич изобрел совершенно свой кинематограф, не похожий ни на что и ни с кем не соревнующийся». Сколько звезд открыл. Янковский из Саратова приехал. Всеволод Дмитриевич Ларионов работал в Театре Ленинского комсомола тогда, но он пошел куда-то по партийной линии, по-моему?

— Пошел ВПШ (Высшая партийная школа. — «ВМ») заканчивать, чтобы потом стать директором. И когда сыграл у меня в «Тиле» потрясающе, когда его проводили аплодисментами в первый раз, то с ВПШ было покончено.

— В дочери-то вы не сразу увидели актрису…

— Укоряете меня… На больные места наступаете… Вы правы, вы знаете, все-таки я вам скажу, что она пришла в театр на законных основаниях, она показывалась худсовету, Елена Алексеевна Фадеева ударила рукой вот по этому столу и сказала: «Что мы будем здесь ее обсуждать? Человек свою жену в театр не взял. А мы будем дочь обсуждать». Вот это был аргумент, который очень на всех подействовал.

— Это отцовское… это щепетильность какая-то была? Мне Александра говорила: «У него не было другого выхода. Масса актрис, которые замечательно играли. Я не была в той форме, наверное, нужной».

— Очень правильно все сказала.

— Многие не поймут, что такое была поездка за границу в советское время. И в Париж. По приглашению Пьера Кардена в вояж знаменитейший. Вы взяли и вывели дочь из спектакля. Это что?

— Это какие-то педагогические поползновения. Потому что было бы несправедливо тех людей, которые много спектаклей отыграли, выводить, и вместо них чтобы ехала дочь. Я думаю, что это был правильный тактический ход.

— Во время тех знаменитых гастролей Караченцов не был на первом плане, как мне рассказывали. Я про спектакль «Юнона и Авось».

— Шанина была. Знаете, Караченцов все-таки здесь много снимался — и в Москве, в России Николай был как бы первым человеком, а Елена Шанина — второй. А поскольку с кинематографическими шедеврами советского времени французы не были знакомы, она их покорила как-то и обрадовала больше. И я очень гордился тем, что писала пресса, что «очень хороший кордебалет в театре». А это были драматические артисты.

И что «очень хорошее электронное оснащение». Потому что у нас там поднималась Кончита — Шанина, а на самом деле была такая дощечка, и председатель месткома с одним артистом, на разовых который работал, так сказать, изо всех сил ее поднимали, а у зрителей создавалось ощущение, что это электроника.

— Вы всегда боролись с цензурой. Это был какой-то внутренний импульс? Или так складывались обстоятельства?

— Так сложилось, что еще в недрах самодеятельного Студенческого театра МГУ, где царил юношеский максимализм, очень одаренные дилетанты оказывали влияние на нашу культуру, театр, кинематограф и телевидение. На телевидение, потому что Розовский, Аксельрод, Рутберг изобрели тот самый Клуб веселых и находчивых. Оттуда произрастают очень многие «растения», которые стали украшением нашего телевизионного пространства.

— Была ситуация, когда вы, возглавляя Театр Ленинского комсомола, могли лишиться должности?

— Я понимал, что надо создать живой театр, который как-то умел бы решать проблемы эстетические, соотнося это с нашей жизнью, с нашими социальными, общественными, политическими проблемами. Был момент, когда люди, мне симпатизировавшие в Управлении культуры исполкома Моссовета, меня позвали и сказали: «Знаешь, наверху принято решение о твоем увольнении, давай мы пока тихонечко переведем тебя в Театр оперетты, и ты будешь там «Сильвой» заниматься». Я говорю: «Не могу этого сделать потихонечку, потому что я уже пригласил людей, я уже начал работать с командой артистов, и это будет с моей стороны предательство. Пусть будет официальное увольнение, и тогда я, как законопослушный человек, подчинюсь этому». Обошлось. Или документы затерялись, или что-то еще. У меня давно возникло подозрение, что порядка нигде нет, даже в знаменитом доме на Лубянке.

— Среди зрителей есть сейчас люди, которые даже не знают, что Ленком — это Театр Ленинского комсомола? Которые воспринимают его как бренд? Или все-таки основная публика знает историю театра?

— Нет, я думаю, что история, тем более театра, артиста, режиссера, быстро забывается.

Если спросить молодого администратора, пришедшего работать в театр, кого у нас считают сейчас серьезными режиссерами, он мне скажет: «Константин Сергеевич Станиславский и вы, Марк Анатольевич». Двое всего, мало очень режиссеров хороших, мало.

— А вы понимаете, если бы не было ваших телевизионных работ и кино, то Марк Захаров был бы известен гораздо меньшему количеству людей?

— Да, это закон той цивилизации, в которой мы сейчас с вами находимся.

— И вы все равно считаете, что это более низкое искусство?

— Нет! Я вообще так не считаю, я вам сейчас скажу такую дилетантскую формулу: кино — это предварительная технологическая разработка вселенского телевидения. Кинематограф срастается с телевидением, и тогда у него все получается, как правило, есть и исключения, но все чаще телевидение входит в плоть и в кровь кино.

— Сильная сторона театра в том, что в каждом новом спектакле можно что-то поправить. В кино то, что зафиксировано на пленке, исправить нельзя. Вы о чем-нибудь жалеете? Исправили бы сейчас что-то в своих блокбастерах?

— Я думаю, что я бы сейчас ничего трогать не стал. «Обыкновенное чудо» и «Тот самый Мюнхгаузен» близки людям. Меня раньше удивляло, когда мне говорили, что выросли на моих фильмах и сейчас показывают их своим детям. Я это не очень понимаю, но очень благодарен.

ОБ АВТОРЕ

Евгений Додолев — известный журналист и медиаменеджер, в настоящее время ведущий авторских программ на каналах «Россия 1» и «Москва 24».

Читайте также: Мы вас никогда не забудем. Москва простилась с Марком Захаровым

Новости СМИ2

Михаил Бударагин

Кому адресованы слова патриарха Кирилла

Ольга Кузьмина  

Москва побила температурный рекорд. Вот досада для депрессивных

Дарья Завгородняя

Дайте ребенку схомячить булочку

Оксана Крученко

Детям вседозволенность противопоказана

Анатолий Сидоров 

Городу нужны терминалы… по подзарядке терпения

Виктория Федотова

Кто опередил Познера, Урганта и Дудя на YouTube

Митрополит Калужский и Боровский Климент 

В чьей ты власти?