Пятница 21 сентября, 09:09
Ясно + 13°
Стрелочница проходит мимо общежития, где когда-то жила.

На подступах к столице. Жители Дмитрова помнят подвиг Маши-стрелочницы

Фото: "Вечерняя Москва"
Порой, чтобы выиграть крупную битву, требуется «маленький» человек, который окажется в нужном месте в нужное время и сделает свое дело вопреки опасности.

28 ноября 1941-го шли ожесточенные бои за Перемиловские высоты. В этот день под ливнем пуль 20-летняя железнодорожница не покинула свой пост и вовремя переключила стрелку, дав возможность вступить в бой бронепоезду НКВД № 73. В итоге фашист остался за Каналом имени Москвы и столица осталась неприступной.

Корреспондент «Вечерки» в годовщину сражений за Яхрому и Дмитров разыскал Марию Барсученко (Литневская), ту самую отважную железнодорожницу.

НА ПУТИ К ПОДВИГУ

Родилась Мария Тимофеевна под Омском, к восьми годам осталась круглой сиротой. Девушка жила у родственников до того момента, как ее не позвал к себе в Дмитров двоюродный брат Петр. Он выслал сестре денег на билет, и, получив справку в колхозе, Мария Тимофеевна отправилась в дальний путь.

Несколько дней девушка ходила по предприятиям — без местной прописки устроиться было трудно, а без работы оставаться нельзя. К счастью, на станции Дмитров был лимит для приезжих.

— Прихожу к брату и говорю: меня стрелком взяли на железную дорогу, — вспоминает с улыбкой Мария Тимофеевна. — Петя как рассмеется. Какой, мол, из тебя стрелок — стрелочницей! Я тогда не представляла, что это за должность такая, стрелочник, и перепутала название должности.

Начальник станции встретил девушку без энтузиазма и даже предрек ей профнепригодность. Но ошибся: уже через полгода из младшей стрелочницы Мария доросла до старшей и имела в подчинении двоих сотрудников. К тому времени как она пришла на железную дорогу, строительство Канала имени Москвы было уже закончено и девушке досталась комната в общежитии «Каналстроя».

НАЧАЛО ВЕЛИКОЙ

— Было воскресенье, теплый солнечный день, и после смены мы с девчонками пошли купаться на канал. Только собрались раздеваться, как видим — к нам бежит сотрудница наша: в 12 часов по радио объявили о начале войны. Все-все, кто находился у водоема, подхватились и, одеваясь на ходу, поспешили к площади. Там мы услышали повтор тревожного сообщения.

В 14.00 нас собрали у начальника станции и по селекторной связи мы услышали приказ наркома путей сообщения Лазаря Кагановича: все дороги переходили на военное положение. После смены мы обязаны были находиться дома, чтобы в случае тревоги прибыть на рабочее место. А вечером началась мобилизация. Было дано распоряжение не занимать последние три вагона поездов — они были предназначены для призывников.

К осени 1941 года начались перебои с провизией. Была введена карточная система.

— До нас доходили слухи, да и по радио говорили, что наши один за другим сдают города. И первые немецкие самолеты появились в небе под Дмитровом. Но тогда они еще не бомбили, а сбрасывали листовки с коротким текстом: «Рус капут. Немец Москва парад».

ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ВРАГОМ

Этот день я никогда не забуду. 11 ноября я находилась на работе. Мне поступило задание подготовить маршрут, так как прибыл поезд из Яхромы. Примерно в 15 часов я пошла открывать семафоры, когда услышала гул фашистских самолетов. Мы различали звук наших и вражеских самолетов — тональность звучания была разной.

Я смотрю в небо и вижу, как от одного из самолетов что-то отделяется и падает вниз, — это была бомба. Вдоль дороги было болото. Каким-то чудом снаряд угодил туда не разорвавшись. Огромной волной грязи меня буквально сшибло с ног. Я лежала ни жива, ни мертва. Остальные бомбы, которые сбросил фашист, угодили на станцию.

Один из снарядов попал прямо в кабинет начальника станции. Еще несколько угодили в хозяйственные постройки и магазины. Когда я очнулась и вернулась на станцию, там почти никого в живых не осталось. Передо мной открылась страшная картина: человеческие останки свисали с проводов.

Все было в крови. Начальник станции чудом остался жив, так как в тот момент вышел из своего кабинета. Он был весь обсыпан мелом и штукатуркой. В газете написали, что бомбежка унесла 87 жизней.

В последующие дни немцы сбавили обороты и прекратили массированную бомбардировку станции. Видимо, они были уже близко и берегли объекты, которые могли пригодиться им самим. И летали они так низко, что мы лица их видели. Эх, было бы из чего стрельнуть! Да, хочу сказать, что никто не думал, что мы сдадимся.

Мы даже допускали, что фашисты займут Москву. Но у нас все время была уверенность, что мы их выгоним, как выгоняли французов и поляков.

ОТСТУПЛЕНИЕ ПРОТИВНИКА

Наше общежитие в тот момент перевели в общежитие завода МЖБК. Шагаем утром на работу, смотрим — а за каналом выстрелы, зарево.

Добрались до станции. Начальник наш Павел Авдолетов говорит, мол, идите на посты и без моего разрешения их не оставляйте.

Мы должны были прийти туда втроем — я и мои подчиненные, младшие стрелочницы. Одна не пришла на пост, а другая подошла ко мне и сказала, что не может оставить своего двухлетнего сынишку. Что ж, подумала я, поработаю и одна. Сначала дежурный заказывает мне маршрут с Каналстроя на Яхрому. Я гляжу, а пули свистят так, что аж провода искрятся, а столбы качает.

Спрашиваю дежурного: «Куда ж мы отправляем поезд?» А он говорит: «Приказ такой». Как сейчас помню номер этого поезда: паровоз 4310, машинист Иван Бирюков, высокий, красивый мужчина… Так и пропал без вести. Поезд не добрался до Яхромы, где в то время шли бои. Потом состав обнаружили пустым — без экипажа. Поезд стоял на пути, его точно не подорвали, а что стало с людьми — кто теперь узнает… Этой же ночью сообщили, что фашист будет рваться в Вербилки. Ночью туда послали бронепоезд НКВД.

Эта громада произвела на фрицев большое впечатление. Они изменили свои планы — решили не прорываться в Вербилках, а снова попытать счастья в Яхроме.

Тем временем наш вокзал начал эвакуироваться. И тут дежурный говорит мне, что поступил приказ подготовить маршрут для бронепоезда. И у меня оставалось-то всего 5–10 минут. Я бегу, и тут он показался — я ему делаю знаки, чтобы сбросил ход, потому что не успевала переключить стрелку. А он не сбавляет ход. Показываю красный сигнал, а он летит.

Буквально в последний момент я перевела стрелку. К тому времени танки стояли на пороге Дмитрова.

И только сейчас я думаю, что если бы тогда не перевела стрелку, а в эти пять минут бронепоезд не показался, то фашисты могли бы занять Дмитров. А бронепоезд закрыл ту часть фронта, через которую рвались танки, и вступил с ними в бой. После перевода стрелки я сразу побежала обратно на вокзал. А там кругом одни военные.

«Ты что здесь делаешь?» — спрашивают. Работаю, отвечаю. А они мне: «Ваши уехали все». Огляделась я — несколько военных с двумя пулеметами. Вот это и была вся защита Дмитрова.

Я сидела на вокзале и не знала, куда податься, и тут появляется капитан в военной форме. Лишь годы спустя я узнала, что звали его Сергей Федорович Знаменский. Он сказал, что фашисты подбили паровоз бронепоезда и нужен другой паровоз, чтобы обеспечить маневренность. На путях оставался один-единственный паровоз. Оказалось, что начальник станции еще не успел эвакуироваться, приготовил его для отправки в Вербилки. Я и сказала, вот, мол, паровоз стоит. В экипаж входили машинист Андрей Доронин, помощник Иван Лавров, а как звали кочегара, я забыла. Экипаж отказался покинуть паровоз. Они заявили, что сами отправятся в пекло. Знаменский уже на подножке кричал мне: «Как зовут тебя?» Я кричу ему: «Мария, Мария!» Я побежала под пулями переводить стрелку. А экипаж отправился в Яхрому. Тут подоспел мой начальник. Обнял меня и погладил по голове: «Что же ты тут делаешь? Почему в Вербилки не уехала?» А я отвечаю: «Мне же приказано было». До сих пор не считаю, что в моем поступке было что-то героическое.

Это было простое дежурство. Я сделала то, что должна была сделать.

Кстати, всегда думала, что мой орден Красной Звезды нужно было дать тому кочегару, третьему члену экипажа — он-то остался без награды. А машиниста и помощника наградили потом. Счастье, что все они выжили.

Наградили нас, да и забыли об этой истории. Вспомнили об этом дне 20 с лишним лет спустя. В 1965 году я уже работала на другой станции, когда мне позвонили из Дмитрова и сказали, что приехали участники боев под Дмитровом и разыскивают какую-то Машу-стрелочницу. А встретилась я со своими знакомцами лишь через год. В 1966 году у нас в Дмитрове открылся парк «Березовая роща». В открытии участвовал и дважды Герой Советского Союза генерал Дмитрий Лелюшенко.

Прошло мероприятие, и уж потом я к нему украдкой подхожу и спрашиваю, не знаете, мол, есть здесь кто-нибудь с бронепоезда. Он смотрит на меня, глаза его округляются. Он как закричит: «Маша»! Тут подошел и Знаменский, и сопровождавший его офицер. Начали они меня подбрасывать. Так они меня Машей и называли. Хотя Маше уже было хорошо за сорок.

Оказывается, Лелюшенко знал, что сделала дмитровская стрелочница в тот день, разыскивал меня потом...

ЖИЗНЬ ПОСЛЕ ВОЙНЫ

— Я проработала на железной дороге больше 40 лет. После выхода на пенсию, год бездельничала, но, заскучав по работе, вернулась и стала санитаркой при медпункте станции Дмитров. Всякое было за годы работы на железной дороге. Были и обидные ситуации. Например, однажды мне дали трое суток ареста. Дело было так. Военное положение еще не отменили. Я отправляла грузовой поезд, а машинист не смог нагнать пару.

И вышла задержка пассажирского поезда на 7 минут — нельзя было отправить состав, так как путь был занят. Начальник отдела Московско-Савеловской железной дороги вызывает меня и машиниста на ковер. Приходим мы. То ли не в духе он был, то ли сам по себе человек такой злобный. Впаял трое суток ареста и мне, и машинисту. Машинист удивился, почему мнето отвечать за него. Я говорю ему: «Как же так? У меня же ребенку два месяца». А ему все равно. Возвращаюсь домой, а уже приказ есть об аресте. Мы с мужем чуть не подрались. Я ребенка беру с собой, потому что его кормить нужно грудью, а за трое суток у меня бы все молоко перегорело. А он отпускать нас не хотел. Приезжаю с ребенком на гауптвахту. Сначала не поняли, чего я от них хочу. Когда объяснила ситуацию, они наотрез отказались брать меня к себе — сидеть нужно было в холодном сыром подвале, за хлипкой деревянной перегородкой от мужского помещения. Посоветовали мне обратиться в местком. Прихожу туда, а там человек оказался добрый и порядочный — Иван Кудряшов. Он при мне позвонил начальнику того отдела и начал с ним ругаться, но все равно тот остался при своем мнении и решение менять не стал. Иван Иванович велел мне ехать домой и ждать особого распоряжения. Сказал, что будет судиться с начальником этого отдела. Слово свое сдержал.

Я приехала домой. Скоро пришел приказ — выйти на работу, а гауптвахту отменили. В жизни всегда так — есть плохие люди, есть и хорошие. Мария Тимофеевна воспитала двоих сыновей. Один — медработник, другой — предприниматель. У нее три внука, две внучки и две правнучки. Недавно она получила квартиру от президента.

Кстати, во время личного общения с Дмитрием Медведевым на вопрос, «справится ли Россия с мировым кризисом», оптимистичная женщина ответила: «Пока есть что покушать — с кризисом справимся. Бывало и хуже».

— Я помню, как 73-й бронепоезд возвращался из этого пекла — весь истерзанный, в стальных лохмотьях, раненый, но не побежденный, — со слезами на глазах вспоминает почетный гражданин Дмитрова Мария Барсученко. Мы стоим на вокзале перед мемориальной табличкой, установленной в память о героически сражавшемся экипаже легендарного бронепоезда № 73 НКВД. А потом Мария Тимофеевна оставляет две гвоздики у гранитной доски и уходит. Случайные прохожие с удивлением смотрят на трогательную картину, затем начинают вчитываться в строки.

— А кто эта бабушка? — интересуется у меня шофер местного такси.

— Это ангел-хранитель вашего города, — отвечаю я.

Дороги войны глазами современника

Поэма военного корреспондента Александра Твардовского «Василий Теркин» известна каждому еще по урокам литературы. Но порой бывает, что школьная программа не находит отклика в душе читателя. Многие взрослые уже забыли, а детям не всегда понятно, что зарифмовал фронтовой поэт. А это была война.

 

Немец был силен и ловок,

Ладно скроен, крепко сшит,

Он стоял, как на подковах,

Не пугай — не побежит.

 

Не играл со смертью в прятки,

— Взялся — бейся и молчи,

— Теркин знал, что в этой схватке

Он слабей: не те харчи.

 

Немец стукнул так, что челюсть

Будто вправо подалась.

И тогда боец, не целясь,

Хрястнул немца промеж глаз.

 

Так сошлись, сцепились близко,

Что уже обоймы, диски,

Автоматы — к черту, прочь!

Только б нож и мог помочь.

 

Вот он — в полвершке — противник.

Носом к носу. Теснота.

До чего же он противный

— Дух у немца изо рта.

 

На печальном том задворке,

У покинутых дворов

Держит фронт Василий Теркин,

В забытьи глотая кровь.

 

Только Теркин не в обиде.

Не затем на смерть идешь,

Чтобы кто-нибудь увидел.

Хорошо б. А нет — ну что ж...

 

Бей, не милуй. Зубы стисну,

А убьешь, так и потом

На тебе, как клещ, повисну,

Мертвый буду на живом.

 

Хорошо же! — И тогда-то,

Злость и боль забрав в кулак,

Незаряженной гранатой

Теркин немца — с левой — шмяк!

Немец охнул и обмяк...

 

Хорошо, друзья, приятно,

Сделав дело, ко двору —

В батальон идти обратно

Из разведки поутру.

 

«Языка» — добычу ночи, —

Что идет, куда не хочет,

На три шага впереди

Подгонять: — Иди, иди...

Стрелочница проходит мимо общежития, где когда-то жила.
Добавьте в избранное: Яндекс Дзен Яндекс Новости

Новости СМИ2

Новости СМИ2

Спасибо за вашу подписку
Подпишись на email рассылку Вечерки!
Предлагаем вам подписаться на нашу рассылку, чтобы получать новости и интересные статьи на электронную почту.
Created with Sketch. ОТПРАВИТЬ CTRL+ENTER