- Город

Столица в жизни и творчестве Чехова

Солнечную погоду пообещали москвичам в начале рабочей недели

Станцию «Смоленская» закрыли на полтора года

Путин оценил шансы на дружбу между Россией и Украиной

Сергей Собянин рассказал о мерах по предотвращению появления коронавируса

«Польша — бандит, а Россия — милиционер»: Марков объяснил резкое высказывание Дуды

Forbes назвал самую богатую женщину России

Психологи рассказали о требованиях женщин к современным мужчинам

Названы самые желанные подарки к 23 Февраля и 8 Марта

Москва признана самым мужественным городом СНГ

Российские хоккеисты Шестеркин и Бучневич попали в ДТП в США

Роспотребнадзор предупредил о необычном поведении клещей

Ученые определили самую устойчивую к раку группу крови

«В ней мертво все»: Любовь Успенская раскритиковала Ксению Собчак

Меган Маркл официально выступила против Елизаветы II

Режиссер Владимир Котт: Сейчас идет борьба не за телевидение, а за интернет

Матч детского хоккейного турнира в Тольятти закончился массовой дракой

Столица в жизни и творчестве Чехова

«Я навсегда москвич», – писал студент Антон Чехов своему товарищу по таганрогской гимназии

Ровно 150 лет назад в Таганроге родился мальчик, крещенный Антоном Павловым сыном Чеховым. Как и многие выходцы из провинции, он потом оказался страстным поклонником Первопрестольной. Ему принадлежит, наверное, самая известная реплика о столице: «В Москву! В Москву!» А вот конкретных мест, описанных им, мы почему-то не помним. Чехов в массовом сознании ассоциируется с чем-то дачно-курортно-провинциальным: вишневый сад, ялтинская набережная, драма на охоте, чудаковатые земские доктора, погоня за налимом в грязном пруду, незадачливый мужичок, ворующий гайки… Что же написал Чехов о Москве? И что помнит Москва о нем? [b]От Трубы до Новодевичьего[/b] «Я ужасно полюбил Москву. Кто привыкнет к ней, тот не уедет из нее. Я навсегда москвич», – писал студент Чехов другу в 1881 г. Насчет «навсегда» юноша погорячился – кто ж знал, что чахотка погонит его на юг? Из 44 лет жизни писатель провел в Москве чуть больше 13. Многие «чеховские места» до наших дней не сохранились. Нет уже трущоб, в которых ютился таганрогский студент в первые годы жизни в Первопрестольной. В 1876 г. его отец, разорившийся купец, был вынужден бежать в Москву вместе с семьей. Антон остался дома – надо было окончить гимназию. Чеховы бедствовали, им пришлось кочевать из одного дешевого и сырого угла в другой. Искать квартиры застенчивым провинциалам было непросто. Мать писателя Евгения Яковлевна боялась даже заходить в незнакомые московские дворы – ее пугали собаки, и на разведку она отправляла маленькую дочку Машу, та была побойчее… Весной 1877 г. Антон впервые приехал к ним в гости – они жили в Даевом переулке, 29, в трех комнатках в старом деревянном флигеле. А когда через 2 года Чехов окончательно перебрался в Москву, то застал их в доме № 36 на Трубной, в подвальном этаже, где, как вспоминал брат писателя Михаил, из окон «виднелись одни только пятки прохожих». Район в просторечии назывался «Грачевкой». Там Антошу нашел первый успех. 13 января 1880 г. петербургский журнал «Стрекоза» одобрил его рассказ «Письмо к ученому соседу» и написал в рубрике «Почтовый ящик», где рецензировал присланные опусы: «Москва, Грачевка, г. А. Че-ву. Совсем недурно. Присланное поместим». А ведь на другие его рассказы он отзывался так: «Грачевка, 3. Ап. Ч-ву. Несколько острот не искупают непроходимо пустого словотолчения». «Сретенка, г. А. Ч. Очень длинно и бесцветно… вроде… бумажной ленты, китайцем изо рта вытянутой» (на Сретенке, в Малом Головином переулке, 3, Чеховы жили с 1881 по 1885 г.). И у классиков дебюты не проходят гладко! Не сохранились и дома №№ 50 и 45 на Большой Якиманке, куда Чеховы перебрались в 1885 г. Там тоже было сыро (в доме № 50 Антон впервые начал кашлять кровью), по соседству жил кухмистер, сдававший помещение под купеческие свадьбы и поминки. Надо было подыскивать чтото получше и поближе к центру. В августе 1886-го Мария и Михаил Чеховы вернулись с дачи. Увидели в окнах двухэтажного дома № 6 на Садово-Кудринской белые объявления: сдается. За аренду «комода», как Чеховы прозвали особнячок, надо было платить 650 рублей в год. Для 26-летнего писателя это было непросто, однако дело того стоило. Улица была широкая, малолюдная, летом зелень садов красиво оттеняла «либеральный, то есть красный», как шутил Антон Павлович, цвет особняка. В 1954 г. здесь открыли мемориальный музей писателя. В 1890 г. Чеховы перебрались на Малую Дмитровку, 29. «Улица хорошая, дом особнячок, в два этажа», – писал Антон Павлович в письме. Там он пробыл до февраля 1892 г. и с тех пор уже не жил в Москве постоянно, а только приезжал (в том числе на репетиции Художественного театра), останавливаясь в «Большой Московской гостинице» на Воскресенской площади (не сохранилась) или у друзей. 7 лет он провел в подмосковном Мелихове, потом были Ялта, немецкий курорт Баденвейлер, бокал шампанского, «ихь штербе»… Через неделю после смерти свинцовый гроб прибыл на Николаевский (Ленинградский) вокзал. Процессия останавливалась у Тургеневской читальни (между Уланским переулком и Мясницкой), потом у Московского Художественного театра – и еще несколько раз, пока не дошла до Новодевичьего кладбища. Интересно, что большинство героев Чехова находили последний приют на Ваганькове. [b]«Среди милых москвичей»[/b] «С самого рождения я живу в Москве, но ей-богу не знаю (…) зачем она, к чему… что ей нужно», – иронизировал Чехов от лица равнодушного зануды в фельетоне «В Москве». Сам-то он смотрел на Первопрестольную «остраненным» взглядом провинциала. В 1883–1885 гг. он опубликовал в петербургском журнале «Осколки» серию корреспонденций «Осколки московской жизни», а потом и московский журнал «Будильник» заинтересовался, как чувствует себя молодой таганрожец «среди милых москвичей»: так назывался цикл фельетонов, которые осенью 1885 г. Чехов там напечатал. Кое в чем Москва могла дать фору чеховской родине. В южных городах весной «грязь по колено… бурая, вязкая, вонючая», в ней «оставляешь… не только калоши, но и сапоги», а «в матушке Москве, надо отдать справедливость, сапог в грязи не оставишь (…) С калошами можно распрощаться… только (…) на углу Кузнецкого и Петровки, на Трубе и почти на всех площадях» («Встреча весны», 1882). Но до чего же огромная эта Москва, особенно если нет денег даже на самого дешевого «ваньку»-извозчика! (Хотя сейчас смешно читать: город-то лежал в кольце Садовых, а Сокольники, Бутово, Кузьминки – уже дачные окрестности.) Трепет перед московскими расстояниями сохранился у Чехова на долгие годы. «Шел я с Мещанской на Пресню – дистанция для выпившего почтенная…» – уточняет гробовщик Иван Иваныч («Ночь на кладбище», 1886). Даже тем, у кого есть деньги, несладко: помотайся-ка с новогодними «визитами» с Зубовского бульвара в Лефортово, оттуда в Хамовники, потом к Крестовской заставе, в Сокольники… А дома супруга будет пилить, что проездил пять рублей восемь гривен… («Новогодняя пытка», 1887). Только в состоянии аффекта можно на одном дыхании проделать такой путь: «по Садовой до Сухаревой башни, потом до Красных ворот, отсюда… на Басманную», потом до Разгуляя, по мосту через Яузу… Это мечется студент Васильев, потрясенный тем, что увидел в публичном доме («Припадок», 1888). Дом этот был в «С-вом переулке» – это Соболев (Большой Головин), на Трубной. Эти «два ряда домов с ярко освещенными окнами и раскрытыми настежь дверями» давно снесены. Герой Чехова бы порадовался. Он ведь думал, корчась от шока: «И как может снег падать в этот переулок!» [b]«Зеленый» классик[/b] В тех местах торговали и «живым товаром» иного рода. В рассказе «В Москве на Трубной площади» (1883) Чехов с трудом скрывает брезгливое отношение к продавцам местного «птичьего рынка». Нынешние «зеленые» нашли бы в лице Антона Павловича единомышленника: его явно раздражали любые развлечения с «братьями нашими меньшими». Зоосад на Пресне он называет не иначе как «кладбищем животных»: «Воняет, животные дохнут с голода», а дирекция хладнокровно записывает: «двое, ухватившись за рога оленя, пытались повиснуть на них», «господин в собольей шубе бодался с козлом через перегородку» («Фокусники», 1891). А уж травля волков на Ходынском поле (что-то вроде корриды, когда на привезенных в ящиках хищников спускали обученных борзых) заставила Чехова воскликнуть: «Говорят, что теперь девятнадцатое столетие! Не верьте, читатель! (…) Не шутя, осрамился человек перед волками (…)! Другое дело – охота в степи, в лесу, где (…) волк может защищаться, бежать…» («На волчьей садке», 1882). Даже невинный цирк Чехову не по душе: «Вниманию психиатров. В Москве водится некий Анатолий Дуров (…) Нынешним летом он (…) дрессировал гуся (…) Интересно бы знать, какой физиологический процесс имел место в мозгах Дурова и гуся, когда первый целое лето надоедал второму, а второй с недоумением глядел в глаза первого, словно вопрошая: «Что с вами, молодой человек?!» («Осколки московской жизни», 1884). [b]«Хмурые люди»[/b] Много что возмущало Чехова в Москве. Тут и проседающие мостовые, и пошлые свадьбы с генералами, и низкопробные театры, и коррупция гробовщиков, и издевательство над «мальчиками» в лавках. Купцы внушали писателю отвращение еще с детства, когда отец заставлял его часами дежурить в выстуженной (чтобы товар не портился!) лавке. В Москве отец писателя стал служить в Теплых рядах на Ильинке, 3, – отапливаемые магазины были роскошью по тем временам. В повести «Три года» (1895) (самом «московском» произведении Чехова) описан этот «торговый центр» XIX в.: «Вход в амбар был со двора, где всегда было сумрачно, пахло рогожами и стучали копытами по асфальту ломовые лошади. Дверь (…) обитая железом, вела со двора в комнату с побуревшими от сырости стенами». Лаптев, сын хозяина, взрослый мужчина, не мог забыть, как с ним здесь обращались: «Достаточно ему было пробыть в амбаре минут пять, как ему начало казаться, что его сейчас обругают или ударят по носу». Одни фельетоны ничем не удивят современных москвичей, привыкших читать про рейды Роспотребнадзора. Санитары обнаружили, что у фабриканта Генералова, изготавливавшего мясные продукты, «около кадок с немытыми свиными кишками… приготовляются пастеты. На пастеты с потолка сыплется плесень...» А другие заставляют задуматься, а стоит ли плакаться, как делают иные деятели культуры, по ушедшей в прошлое «России Чехова». По крайней мере сейчас у москвичей есть водопровод, а вот в 1880-е гг. им приходилось зависеть от водовозов и «часто сидеть без воды по три-четыре дня». Поменять поставщика было не так легко: подкупленные дворник и квартальный не пустили бы его в квартиру, «да и сам новый водовоз ни за что не согласится отбить хлеб у «собрата по перу»: около «хвантала» ([i]фонтана.[/i] – [b]М. Р.[/b])… отколотят его за измену – таков устав у них» («Осколки московской жизни»). Вообще, образ столицы у Чехова получается в целом тоскливый – хоть здесь калош и не потеряешь. «Одно время я жил на Немецкой улице, – вспоминает Вершинин в «Трех сестрах». – С Немецкой улицы я хаживал в Красные казармы. Там по пути угрюмый мост, под мостом вода шумит. Одинокому становится грустно на душе». Вспомним, что один из сборников его рассказов назывался «Хмурые люди». Сам писатель выражался лаконичнее: «чеховщина». [b]Храм вместо вертепа[/b] Хотя… не все так грустно. Вот герой «Дамы с собачкой» (1899) возвращается домой с удовольствием: «Гуров был москвич, вернулся он… в хороший, морозный день и когда надел шубу и теплые перчатки и прошелся по Петровке… услышал звон колоколов, то недавняя поездка и места, в которых он был, утеряли для него все очарование». Да и провинциалке Юлии из повести «Три года» (1895) в большом шумном городе легче переживать впечатления от неудачного замужества: «Москва… развлекала ее: улицы, дома и церкви нравились ей очень, и если бы можно было ездить по Москве… целый день… она не чувствовала бы себя такой несчастной». Чехов и сам не отказывал себе в удовольствиях, которые предоставляла Москва. Смолоду полюбил рестораны, куда его затаскивали братья Александр и Николай. Писатель был завсегдатаем «Славянского базара» (ресторан и гостиница на Никольской, 17) и часто упоминал его в рассказах. В этой гостинице останавливается Анна из «Дамы с собачкой», когда приезжает к Гурову, там служил лакеем Николай Чикильдеев из повести «Мужики» (1897). В коридорах отеля он растерял здоровье и молодость и, вернувшись на старости лет в нищую, грязную деревню, глядит на золотой закат и думает с ностальгией: «Об эту пору в «Славянском базаре» обеды…» Есть смешной рассказ «У телефона» (1886): герой пытается дозвониться в ресторан и заказать столик, а техническая новинка («Сначала нужно эту штучку покрутить, потом эту штуку снять и приложить к уху…») соединяет его то с квартирой доктора, то с какой-то лавкой. Дозвониться удается, лишь когда герой догадывается попросить соединить его с другим рестораном – «с Эрмитажем»… что на Трубной площади». Сейчас на месте «Славянского базара» Камерный оперный театр, а на месте «Эрмитажа» – «Школа современной пьесы». До чего символично, что злачные места, воспетые знаменитым драматургом, превратились в театры! Чехов, как серебро, очищал все, к чему прикасался. На месте трущобы на Трубной, 23, где Чехов прожил несколько месяцев в 1880 г., сейчас букинистический магазин, названный в честь одной из его пьес. [b]«Всесильный бог деталей»[/b] Так почему же мы так мало помним о чеховской Москве? Может, потому, что не принято у нас обращать внимание на всякие «обстоятельства места», упомянутые в произведениях. Это в Америке студентов-славистов спрашивают, «какой был вес у Вронского и какое значение это имело для сюжета «Анны Карениной». А у нас в школе (а ведь после школы Чехова мало кто читает!) литературу воспринимают скорее как иллюстрацию идей… Да и произведения, в которых упомянута Москва, в основном лежат вне пределов школьной программы. А может, потому, что сам Чехов не придавал географическим подробностям такого значения? Это не Толстой и не Достоевский, которые любили разворачивать перед читателем целые страницы описаний улиц и бульваров. Антона Павловича газетная работа приучила к лаконизму: одна-две говорящих детали, не больше. «…описания природы должны быть весьма кратки, – поучал он брата Александра в 1886 г., – надо хвататься за мелкие частности (…) у тебя получится лунная ночь, если ты напишешь, что на мельничной плотине яркой звездочкой мелькало стеклышко от разбитой бутылки». Одна ремарочка: «на Тверской», «в Сокольниках» – вот и создается образ «чуда природы» под названием «чеховская Москва». [i]фото Игоря ИВАНДИКОВА[/i]

Новости СМИ2

00:00:00

Игорь Воеводин

Благодарность — собачья болезнь

Антон Крылов

Страна, не достигшая дна

Сергей Хвостик

Футбол — не для девочек

Ольга Кузьмина  

Про мужскую логику и женскую любовь

Алиса Янина

Сон или явь: почему россияне не высыпаются

Мехти Мехтиев

Ипотека-2020: жилье станет доступнее

Митрополит Калужский и Боровский Климент 

Как будет судить Христос

Примеры решают верно, а геометрию знают плохо

Химия помогает изучать планеты

Пролетевшая в небе звезда. К 170-летию со дня рождения художника Федора Васильева

Летающие поезда скоро станут реальностью