вс 13 октября 23:48
Связаться с редакцией:
Вечерка ТВ
- Город

МАРК ЗАХАРОВ: Я ВИЖУ ПРИЗНАКИ ДЕГРАДАЦИИ

МАРК ЗАХАРОВ: Я ВИЖУ ПРИЗНАКИ ДЕГРАДАЦИИ

Русский язык для меня прежде всего чудо

[i]Первый вопрос моему собеседнику я задал, поспешая за ним в его кабинет. Именно поспешая, ибо художественный руководитель театра «Ленком» народный артист СССР Марк Анатольевич Захаров не шел, а несся в прохладно-высокие глубины бывшего купеческого клуба, занимаемого «Ленкомом» аж с 19… – не помню какого года.[/i] [b]– Марк Анатольевич, значит, шунтирование хорошо немцы сделали? [/b] – Тьфу-тьфу, – отвечал на бегу Захаров. – Пока не жалуюсь. Ну а дальше, когда мы уселись за небольшим круглым столом в его внушительных размеров кабинете, шла уже «домашняя заготовка». [b]– Мой вопрос будет несколько неожиданным: что для вас значит русский язык? [/b] – Русский язык для меня прежде всего чудо. Как-то, будучи в Германии, я спросил: как по-немецки «дурак»? Они ответили. А дурачок? – продолжал интересоваться я. Немцы назвали то же самое слово ([b]Der Narr. – В. Н[/b].). А дуралей? – интересуюсь я дальше. Других слов, с разными оттенками слова «дурак», в немецком языке нет. То ли дело в русском! И дуролом, и дуралей, и дурило, и дальше – вплоть до ненормативной лексики. [b]– Я вот почему спросил. В вашей книжке «Суперпрофессия» меня привлек точный, емкий, смачный, я бы сказал, русский язык. Мало кто из читателей знает, что вы – автор скетчей, коротких юмористических рассказов… [/b] – Вы коснулись той стороны моей биографии, о которой я стараюсь не упоминать. Не хочу уподоблять себя Гоголю – те рукописи я не сжег, однако от «юности забав» отрекся. Я стараюсь смотреть на это трезво. Зарплата у меня в молодости была низкая, и в 1961 году я из финансовых соображений начал писать и публиковать маленькие юмористические рассказы. И набил на писании руку, к чему призываю своих студентов-режиссеров: они должны уметь писать режиссерский сценарий, работать со словом, что-то придумывать, подсказывать артисту. Литературный навык я, безусловно, приобрел, он помог мне в работе над сценариями вместе c моим сподвижником и другом Григорием Гориным. [b]– Ваша книжка кончается на безрадостной ноте: то, что в России 4–5 миллионов беспризорников, наводит вас на мысль о распаде этноса, о возможном исчезновении русского народа. То есть России и русского языка? [/b] – Есть вещи, поправимые экономически. Сейчас все уже понимают, что здоровье можно купить за деньги. Московское правительство подарило мне несколько лет жизни, проспонсировав в Германии очень дорогую операцию на сердце. Если в здоровье россиянина, у которого есть некий запас наследственной прочности, вкладывать много средств, то по продолжительности жизни он может приблизиться к японцу. А вот если женщинам, выбрасывающим новорожденных в мусоропроводы, выгоняющим детей на вокзалы, прибавить или даже вдвое увеличить зарплату, то они не перестанут считать безнравственным убийство новорожденных. В этом я вижу признаки деградации, распада русского этноса. Теоретическая возможность исчезновения России, русского языка, как это ни печально, есть. [b]– Успокою хоть как-то себя и вас, Марк Анатольевич: в Москве в этом году на золотые медали претендуют 1460 выпускников, на 400 больше, чем в минувшем году. Значит, нация все-таки не дуреет… [/b] – Может быть, одно с другим не связано. Мы говорим об очень сложном процессе. В моем сознании сидят три миллиона русских, ушедших из России сразу после переворота 1917 года. Это был великий исход, связанный с насильственной депортацией, расстрелами, уничтожением элитарной части нации: ученых, офицеров, людей дворянского происхождения. [b]– Ваш отец тоже был репрессирован. В этой связи вспоминаю Аксенова, Плисецкую, Окуджаву, Трифонова, Кима, Мотыля – многих выдающихся деятелей искусства и литературы, чьих родителей коснулся «большой террор». Нет ли здесь такой закономерности: дети репрессированных, становясь творческими людьми, исподволь хотят, чтобы их безвинно убиенные отцы остались в памяти народа? [/b] – Нет, просто в моем поколении, шестидесятников, было очень много детей «врагов народа». А если их много, то ктото обязательно идет в литературу, искусство и добивается больших успехов. Я вспоминаю, как мои родители тщательно оберегали меня от антисоветских не только поступков, но и мыслей. Я застал период, когда людей еще арестовывали, корежили им судьбы. Отец старался уводить меня в сторону от пережитого им, хотя другие родители этого не скрывали. И я не знаю, кто прав... [b]– Перейдем к театру, хорошо? Вас не раздражает, что много хвалят спектакль «Юнона» и «Авось», которому стукнуло уже 20 лет? [/b] – Не раздражает, поскольку спектакль хороший, ни на что не похожий. А театральные гурманы больше ценят, по-моему, «Поминальную молитву» или «Трех девушек в голубом» Людмилы Петрушевской. Есть спектакль «Тиль», преобразивший наш театр, и это все помнят. И даже ходит легенда, связанная со спектаклем «Доходное место» Островского, поставленным мною в 1967 году еще в Театре сатиры. Все это вместе взятое плюс мои телевизионные спектакли, которые живут до сих пор, не дает появиться раздражению в связи с концентрацией внимания на «Юноне» и «Авось». [b]– Вы, говорят, задумали с теми же авторами – Алексеем Рыбниковым и Андреем Вознесенским – «Юнону» и «Авось»-2»?[/b] – Больше всего я боюсь, что зрители ждут «Юнону» и «Авось»-2». Потому что после фильма «Обыкновенное чудо» я получил массу предложений, которые сводились ко второй серии «Чуда»: те же король, принцесса, костюмы, сюжетные коллизии. А мне всегда хотелось делать то, чего от меня не ожидают. Есть либретто нового спектакля, написана и записана часть музыки, что-то делает Вознесенский, но задумывается все же нечто другое: не будет на сцене ударной установки, а будет классический симфонический оркестр со скрытыми возможностями использования электроники и так далее. В какой-то степени это будет поиск жанра – ближе к опере, в чем-то это будет напоминать мюзикл. Именно в чем-то и напоминать, а не повторять. [b]– Марк Анатольевич, как вы относитесь к критике? [/b] – К доброжелательной критике стараюсь относиться с пониманием, благодарю человека, ее высказывающего. Однажды Михаил Швыдкой, нынешний министр культуры, театровед по профессии, разбирая мой спектакль «Школа для эмигрантов», сказал достаточно остроумную фразу, за смысл которой ручаюсь: «Марк Анатольевич решил нырнуть в бассейн, полагая, что там глубина метра два с половиной, а там оказалось 45 сантиметров. И это – главная беда постановки…» Мне эта критика понравилась – она содержала элементы остроумного сарказма, но не была злобной. [b]– Мне показалось, что в книге «Суперпрофессия» вы перебарщиваете с самокритикой, самоиронией… [/b] – Вы, пожалуй, второй человек после Горина, который об этом говорит. Гриша меня осуждал: «Подожди ты себя ругать! Есть столько желающих этим заняться и уже занимающихся, что тебе добавлять лишнего ни к чему». С другой стороны, Гриша, помимо всего прочего, был мне дорог тем, что мог говорить мне нелицеприятные вещи, критиковать мои театральные промахи. А сейчас я вошел в такую полосу, что негативную информацию впрямую ни от кого не получаю. Жена иногда что-то такое говорит, но я отношу это скорее к ее плохому настроению. Отсутствие людей, которые могут тебе что-то высказать, развивает профессиональные болезни. Этим я, кстати, очень увлекаюсь и интересуюсь: профессиональными болезнями режиссеров… [b]– Ваш театр – традиционный, с постоянной труппой и репертуаром. Сейчас все больше развивается театр антрепризный. В чем его главное отличие от стационарного театра?[/b] – В основе нашего театра – студийное начало. Здесь мы растем, развиваемся, а не собираемся компанией, чтобы поиграть два-три месяца и разбежаться в разные стороны. Только такой театр, как наш, и выращивает артистов. Антрепризный театр артистов лишь потребляет. [b]– Репертуар театра необходимо обновлять, правильно? Значит, от чего-то отказываться. От чего? [/b] – Я довольно часто угадываю, что зрителям надоело. Может, в этом мне помогают мои студенты в Российской академии театрального искусства. Кроме того, я знаю, чем переполнен театральный рынок, если можно так грубо и примитивно выразиться. Иногда мне удается угадать, что могло бы заинтересовать зрителей именно в нашем театре. [b]– У вас все спектакли аншлаговые. Какой из них все-таки надо снимать, чтобы дать дорогу новому? [/b] – Аншлаг аншлагу рознь. Есть спектакли, занимающие первое место по телефонному, что ли, напору: звонят знакомые и полузнакомые, желающие купить билет в наш театр не по страшной спекулятивной цене, предлагаемой где-нибудь в подземном переходе рядом с театром или на Тверской. И есть спектакли, билеты на которые продаются нормальным образом, без всякого ажиотажа. Каждый раз, когда я вижу толпу около касс театра за билетами на предстоящую декаду, сердце мое радуется. Хотя некоторые из тех, кто эти билеты покупает, потом перепродают их по спекулятивной цене. Итак, отвечая на ваш вопрос, говорю, что в первую очередь снимать надо «безнапорный» спектакль...

Новости СМИ2

Оксана Крученко

А караван идет…

Лера Бокашева

Я уеду жить «Влондон». А в деревне Гадюкино дожди

Александр Никонов

Чему нам действительно нужно учиться у Запада

Ольга Кузьмина  

Уже не просто «спальники»

Сергей Лесков

Как ботинок Хрущева попал в историю

Ольга Кузьмина  

Алексей Леонов. Улыбка Вселенной

Виктория Федотова

Смертная казнь в России не нужна