- Город

Максим Аверин: Интернет-пространство уничтожило загадку и тайну

«Аэрофлот» извинился перед хозяином погибших кошек

Болгария объявила двух дипломатов РФ персонами нон грата

Старейший хирург России: что нужно знать об Алле Левушкиной

Как живет столичная доставщица эмоций

Сбежавший из Уханя рассказал об эпидемии коронавируса

Новые лица правительства России: коротко о вице-премьерах

Синдром «ждули»: почему женщины выбирают в мужья заключенных

В словах Водонаевой нашли признаки уголовного преступления

«Он почти не изменился»: одноклассник рассказал, каким был Мишустин

Елизавета II отобрала у Маркл подаренное на свадьбу кольцо

Станут ли россияне жить лучше после отмены комиссии за ЖКУ

Будет ли зима в Москве: Росгидромет сделал окончательный прогноз

Протоиерей объяснил, сколько святая вода сохраняет свои свойства

Брежнева ответила фотографией на слухи о разводе с Меладзе

Максим Аверин: Интернет-пространство уничтожило загадку и тайну

Максим Аверин говорит, что не хочет выглядеть глупым, а хочет быть смешным

ФОТО: https://www.instagram.com/maximaverin

Максиму Аверину на днях исполняется 43 года. Но есть и еще один повод для поздравлений. С этого журналист Евгений Додолев и начал разговор с артистом.

— Я так понимаю, Максим Викторович, после трехлетнего перерыва вы наконец-то трудоустроились.

— Да! Я не тунеядец теперь уже. Официально работаю в Московском академическом Театре сатиры. Александр Анатольевич Ширвиндт, кстати, мой педагог в институте, вызвал и сказал: «Максик, хватит бегать, годы берут свое...»

— Если сравнивать Константина Аркадьевича Райкина и Александра Анатольевича Ширвиндта как работодателей? Совсем ведь разные темпераменты...

— Мне грех жаловаться. Все-таки в «Сатириконе» я сыграл очень много. И мне вообще после Райкина сложно жить. Потому что так, как он нас муштровал, так уже никто со мной себя не ведет. И мне страшно от этого. А с Александром Анатольевичем… «Максик, надо пьесу. Понимаешь, ищи пьесу». И я ищу пьесу. Приношу. «Нет, Максик, это не надо».

— То есть Ширвиндт умеет настоять на своем?

— Конечно, а как же? Он — худрук.

— Он такой мягкий вроде; обманчиво, да?

— Во-первых, это обманчиво. Во-вторых, мне так страшно за него, потому что он взгромоздил огромную эту штуку на себя. И он правильно говорит: «Театр — это сборище сумасшедших несчастных, а впрочем, счастливых людей». А «Сатирикон» — это моя огромная, потрясающая жизнь. Райкина до конца своих дней буду уважать как моего мастера. Мои педагоги в училище — великие люди, и я их обожаю и люблю, но профессия была приобретена с Райкиным. Это мое становление, это лучшие мои годы. Райкин воспитал во мне профессионального человека, закалил меня. Мне ничего не страшно в профессии.

— Почему же ушли?

— Ох, я достиг совершеннолетия...

— Это не было связано с телевизионными проектами?

— Боже упаси. Никогда. Никогда. Райкин меня, по-моему, в пример до сих пор ставит. Я никогда не подводил театр. Я работал 25 спектаклей в месяц! А снимался по ночам: режиссеры меня ждали. Я никогда не подходил к Райкину и не отпрашивался на съемки. И никто и никогда вообще не знал о моих переодеваниях, никогда и никто этого не видел. Я очень не люблю, когда говорят: «Ой, ты, наверное, устаешь». Особенно когда молодые артисты говорят: «Вы знаете, я так устал, Максим Викторович». Я говорю: «Да ты что, правда?»

— Кстати, про усталость: как-то стресс надо снимать. Чем снимается? Кофеином, никотином? Ну, какое-то топливо надо.

— Моя профессия и есть топливо. Когда ты видишь результат, когда что-то получается, это очень круто. Я люблю, когда получается. Я люблю, когда камера работает. Я люблю, когда театральный свет выставляешь. Я все это страшно люблю. От кино я сейчас, кстати, стал меньше получать этого. Потому что кино, которое сейчас происходит, меня не очень удовлетворяет. Это пластмассовое, картонное изображение с неправдышными героями, с неправдышными историями. Глупыми сценариями. Глупыми! А я не хочу глупым выглядеть на экране. Смешным — да. Сумасшедшим — да. Но не глупым. А в театре — вот это театральное пространство, постановка света, музыка. Я просто с ума схожу в этот момент. И вообще, вот эта изнанка кулис, она меня с детства страшно возбуждает.

— Вы, кстати, в одном из интервью сказали, что как раз в детстве сделали для себя открытие, что есть дистанция между образом всенародного любимца и его сутью: кого-то конкретно имели в виду, когда это произносили?

— Я, конечно же, многих видел не в очень красивых ситуациях.

— Ну, потому что ваш папа работал на «Мосфильме»?

— Да. Ну, понимаете, мне везло очень. Папа же ведь не был профессионалом, я имею в виду, он не был ни актером, ни дипломированным художником-постановщиком. Но его очень уважали и брали работать художником.

Вот, например, очень хорошо помню, когда к нам домой приехал Сергей Юрский. Я был вообще еще отрок малый. Юрский тогда снимал картину «Чернов/ Chernov». Потом он папу снял в кино.

И Евтушенко снимал его во всех своих картинах. «Эпоха Сталина» и «Детский сад». И я помню, когда меня привели на пробы к Евтушенко. И я покраснел. И Евтушенко говорит: как хорошо, что он умеет краснеть. И спустя 30 с лишним лет я встретил Евтушенко, было открытие памятника шестидесятникам в Твери. Мы вместе с Андреем Дементьевым вели этот концерт. И я прочитал «Клеверное поле». И когда уже и Евтушенко не стало, пришла ко мне на моноспектакль Таня Фокина, которая дружит с семьей Евтушенко: сказала, что прочтение этого произведения было лучшим.

— Вы думаете о смерти? Уход вашей мамы как-то изменил ваше отношение?

— Больше, чем это нужно. Мои мысли о смерти... Ты вдруг становишься первым к ней, к смерти. Потому что броня, защита — мама. Мамы не стало, и я понял, что смерть очень близко. Я всю жизнь хотел, чтобы моей маме было хорошо. И всегда говорил: «Я на маму похож, на маму». Хотя ничего общего у меня с мамой нет. Я — копия папы.

— Внешне?

— Внешне, да, внешне.

— Ну а по энергетике, по душевной силе?

— По энергетике мама сильный человек была очень. Очень сильный... У нас была однокомнатная квартира. И когда маме энергию нужно было куда-то деть, она мебель начинала двигать, перестановку затевала. Я не помню мамы в депрессии. У меня, кстати, тоже нет такого качества.

— А папу помните в депрессии?

— Папа другой совсем. Вообще по жизни одиночка. Он спокойный. Я говорю: «Папа, как ты?» — «Ну, прекрасно, все замечательно». Ему 73 года. Он по 20 километров ходит, каждый день бегает, занимается спортом. Купил себе какую-то там дачу, где нет света. То есть, как свечка погасла, значит, вечер, ложимся спать. Он так живет. Он вообще очень самодостаточный, сам по себе.

— Вы стали ближе после ухода мамы? Это вас как-то сблизило?

— А мы и не теряли друг друга с ним как-то. Я все равно с ним в хороших отношениях, замечательных. Он страшно гордится мной. Ну, он мой отец и все. Это незыблемо. И уважение к родителям. И я по-другому не знаю.

— По-разному бывает, вы же знаете.

— Может быть, но я так воспитан. Я родился в огромной любви этих двух людей. Они просто долго не могли существовать вместе. Они были слишком разные. А отец, он всю жизнь один.

— Сколько вам было, когда они разошлись?

— 16. Но я сейчас слышу истории про детей: этот чего-то там, этот, этот бросил институт, этот… Я не помню, чтобы я доставлял сложности своим родителям. Никогда.

— В этом году ушли многие: такой титан, как Кобзон.

— Уникальный человек был. У меня особая история про него. Мне с ним довелось работать. Я делал концерты с Катей Рождественской, посвященные отцу. И Иосиф Давыдович любезно согласился, несмотря на усталость, на нездоровье.

Он всегда приходил, всегда... я по первости не понимал этого. Я сначала сделал сценарий: Иосиф Кобзон напоследок, чтобы «уа»!» Его ведь всегда ждут. Иосиф Давыдович приезжает, идет еле-еле. «Максик, я у тебя в первом отделении, ладно? Недолго, очень плохо себя чувствую». — «Иосиф Давыдович, хорошо». И — часа полтора без остановки! А его отношение к публике — это тоже такая сейчас редкость. Это вообще исчезает.

Все начинают вспоминать — что он где-то кому– то сказал. Человек заходил к террористам! Столько людей спас. Каждый артист скажет, что он в его судьбе сыграл какую-то роль.

— Вас на раннем этапе сравнивали с Джимом Керри. Это было лестно или, наоборот, обидно?

— Мне было все равно. Абсолютно. Я никогда не стремился никому подражать. Конечно, Джим Керри потрясающий артист. Но вставать и делать вторым чего-то мне неинтересно. Дурацкая русская черта — все кого-то напоминают. Я снялся у Абдрашитова. «Ой, ну, это Василий Шукшин просто, молодой Василий Шукшин». Ну, елки-палки, да нет, я — Максим Аверин. Вот и все. И глупо быть вторым. Но сложно быть первым.

— Но это круто. По крайней мере, меня сложности страшно заводят. Вы играете профессионалов: следователей, медиков; бывают какие-то упреки?

— Ну, про «Глухаря» уже не помню. А вот то, что «Склифосовский» смотрят врачи, это круто. И когда мама лежала в Склифе, я заходил с черного входа. И ни у кого не возникало желания остановить и спросить: «Товарищ, вы куда?» У них 25-й кадр: подождите, стоп, он что, здесь работает?» <…> Мне никогда не стоит чего-то просить, потому что я знаю, что мои друзья, они всегда рядом окажутся вовремя. Поразительная вещь, я никогда не звоню, я не жалуюсь никогда. Не надо ничего просить у друзей, они сами знают, когда тебе плохо, когда тебе хорошо. Они будут и в радости, и горе со мной рядом.

— Вы как-то рассказывали, что со многими пришлось расстаться, из тех, кому вы одолжили денег, и они не вернули. Это то, что объединяет вас с Иосифом Давыдовичем Кобзоном, который тоже раздавал всегда и никогда не просил вернуть. Вы стесняетесь напомнить человеку?

— Нет, дело не в стеснении. Мне кажется, это странно — не возвращать.

— Ну, человек может просто забыть. Вы не допускаете, что это без злого умысла?

— Вот как это — «человек может забыть»? Я с ума сойду, если я что-то забуду.

— Вы ничего не забываете?

— Нет. Если я дал слово, я его сдержу. Даже если я буду в предсмертном состоянии, я никогда не подведу, я не скажу: «Ах, мне там не нравится, я не приду». Я если сказал, я сделал.

— Не могу не спросить про ваших котиков.

— У меня никого нет больше, я сирота.

— Их же было два, и один очень пожилой?

— Да, 18 лет было Якову, он чудесный был, удивительный. Я собираюсь на гастроли, и вдруг вижу, что ему тяжело. Я говорю: так, стоп, давай так, старик, отменяем умирание. Я уезжаю, и ты умираешь. Так и произошло. Я каждый день говорю, как я хочу собаку. Но всякий раз я говорю себе: не надо.

— Ну да, ведь свою собачку вы таскали на гастроли. Отец, как я понимаю, вас тоже брал на гастроли, хотя вы учились в школе. Или это было во время каникул?

— Нет, мы с мамой поехали к папе на съемки в Махачкалу.

— Ваш дебют в кино?

— Это был дебют, да, Панкратов-Черный говорит: «Я твой первый режиссер». Это было замечательное время. На днях мне подарили книгу, в которой вышел мой рассказ. Я страшно этим горжусь. История про то, как через почти 40 лет я оказался в Махачкале на гастролях. И я говорю, вы знаете, много лет назад я здесь снимался в кино, там здание такого цвета, отвезите меня туда, пожалуйста. И я оказался в этом месте.

— Полное узнавание, да?

— Да, абсолютно. Видимо, кинопроцесс был настолько ярким впечатлением, что это навсегда во мне осталось. И я помню очень хорошо, что мне заплатили гонорар, и я попросил купить мне краски. И выкрасил весь бордюр возле гостиницы. Вызвали милицию, отца отчитали. А там уже какой месяц съемок, и уже люди, которые, сначала — ой, кино приехало, — через месяц этих людей начинают ненавидеть. Потому что они же стирают костюмы в ванных, реквизит таскают. И гостиничные люди просто думают: будьте вы прокляты. А тут еще этот разрисовал, понимаешь, бордюр. Меня заставили отмывать это все. Я написал рассказ про первую критику и первый запрет, закончил рассказ так: когда через 40 лет я оказался на этом месте, то подумал, как бы круто сейчас мой рисунок смотрелся бы здесь.

— Рассказ писать кто-то помогал, как обычно водится?

— Нет. Естественно, сначала хотели так сделать. Но потом я понял: не я, не мой язык.

— А вообще, как к мемуаристике относитесь? Был скандал, когда Кончаловский описал достаточно откровенно свою жизнь…

— Ну, был скандал потому, что он про женщин написал. А я бы, честно говоря, не стал бы писать интимных вещей. Я почему про скулящих все время говорю. Это ужасно, когда люди начинают... Хор обиженных и брошенных это называется. Вот эта история с Арменом Борисовичем Джигарханяном, например. Представляете, как это страшно, когда люди будут не вспоминать его великие роли, а будут обсуждать тему развода. Мне неловко. Вообще, это современное интернет-пространство уничтожило загадку и тайну. Когда мы ждали новогодних огоньков, мы фантазировали. Женщины гадали: в чем выйдет Пугачева? И это было круто. Была какая-то огромная дистанция до звезды. Сейчас интернет-пространство до такой степени приблизило их, что я знаю, кто и на чем сидит, что пьет, что ест, как ходит. И так это много. Мне так не надо, я не хочу так много знать. Но я уже приучил себя не обращать на это внимание.

Новости СМИ2

Сергей Хвостик

Кокорин в «Сочи»: финита ля КОКОмедия

Митрополит Калужский и Боровский Климент 

Исполнение желаний. Как человеку обрести то, что ему необходимо

Антон Крылов

Спасибо новому министру культуры за незабываемое шоу

Екатерина Рощина

Счастливы вместе, но некоторые — счастливее

Дмитрий Журавлев, политолог

Для них Россия всегда плохая

Сергей Лесков

СССР засунул в рот кусок больше, чем смог проглотить

Анатолий Горняк

Коллекторы займутся ЖКХ

Новый Ноев ковчег. Ученые МГУ разрабатывают уникальный проект

Если одерживать легкую победу, прогресса не добиться

Нужно уметь рассуждать

Школьники открыли астероид