Не догоним, так согреемся

– начало застоя и опять-таки ничего судьбоносного, кроме нарастающей общественной депрессии. – еще одна великая победа: вход нашей (чуть не написал – Советской) армии в Париж, триумфальное завершение Иностранного похода, пик имперской истории.Петух на петуха не приходится, но в целом эти годы обычно отмечены минимальной общественной активностью (даже в девяносто третьем на Бородинском мосту было не в пример больше народу, чем у Белого дома: смотреть было интересней, чем воевать). В этом смысле 2005-й, кажется, исключением не будет. Спутник не запустят, крестьян не освободят, ни в Париж, ни в Берлин, кажется, не войдут (в Сухуми, хочется надеяться, тоже). С заграницей у нас в эти годы традиционно бывало не очень хорошо – а когда у нас с ней, господа, бывало хорошо? Правда, для творчества Петух традиционно благоприятен: в – не только декабристское восстание, но и шестая глава пушкинского «Онегина», и «Борис Годунов». В застой иногда хорошо пишется, хоть и грустно.Гораздо интереснее петушиные ассоциации в отечественном фольклоре. Само собой, в нашей до предела заблатненной стране, в которой, по справедливому замечанию Виктора Пелевина, не осталось никакой другой морали, кроме уголовной, – она занимает теперь место веры в Бога и в коммунизм, – слово «петух» имеет вполне определенные коннотации. «Петух», он же «опущенный», он же «обиженный» – самое униженное положение в уголовной иерархии, ниже этой касты неприкасаемых ничего не может быть, и в этой же блатной системе ценностей петух – синоним гомосексуалиста, что не имеет к реальным петухам никакого отношения. Просто в обязанности «Опущенных» входит встречать каждое новое утро пронзительным петушиным пением. Об этом подробно и страшно написано в повести Наума Нима «До петушиного крика». Но, слава богу, до блатного фольклора у нас был обычный, и в нем петух имеет вполне симпатичные черты.Он приветствует новый день, согревается, если не догоняет курицу, а в революционной поэзии еще и выступает символом грядущих перемен: «На святой Руси петухи поют, скоро будет день на святой Руси!» Петух имеет сахарну головушку и шелкову бородушку. Пустить красного петуха – означает поджечь (чаще всего барскую усадьбу), и вообще это дело веселое, милое – русский народ любит такие огневые развлечения, охотно поджигает классового врага и жизнерадостно любуется на масштабные катаклизмы, хотя при случае и в горящую избу войдет, и котенка спасет, см. «Дубровского».Почему-то петухам всегда приписывают бунтарские, антимонархические мотивы, хотя в реальности некое подобие революции случилось в России лишь в один петушиный год – 1801, когда Павел Первый погиб от апоплексического удара табакеркой, а сын его немедленно разрешил ношение круглых шляп, запрещенных батюшкой для пресечения французского вольнодумства. Главным врагом царей был у нас прославленный Золотой Петушок, которого Пушкин хотя и стащил у Вашингтона Ирвинга, но зато обработал в своем неповторимом духе.А нечего заглядываться на шамаханских цариц! В русских народных сказках петух тоже всегда восстанавливает историческую справедливость – в частности, берет косу и выгоняет лису из заячьей избушки лубяной, водворяя ее в полурастаявшую ледяную. В «Бременских музыкантах», которые были когда-то сказкой братьев Гримм, а у нас засверкали новыми красками, – петух выступает символом бродячего артистизма, голодного, но свободного. Короче, яркое, победоносное, справедливое животное. Все это происходит на фоне народной веры в особенную удачливость, везучесть петуха – а точнее, в счастье, которое он приносит.«Кому повезет, у того и петух снесет!» – радостно говорит добрый поселянин; и в самом деле, сколь бы бесплодной ни казалась советская экономика, а для тех, кому повезло, она оказалась источником нешуточных благ. Приватизация, что вы хотите! Символом счастья для многих из нас стал с детства петушок на палочке – красный, леденцовый, в изобилии продававшийся у ВДНХ. В нем было что-то советское, изобильное, восходящее к русской традиции, когда жестяного петуха непременно прибивали на конек крыши – чтобы блестел. Правда, в некоторых сказках в петуха превращается злой колдун, но чаще именно петух своим криком прогоняет силы зла. Он кричит – и тучи слышат радость в смелом крике птицы! (Можно уверенно утверждать, что и у Горького в «Песне о буревестнике» речь идет о заурядном петухе – ибо крик буревестника никаких положительных эмоций вызвать не способен, он похож на скрип ржавого железа).Петух в любой куче способен найти жемчужное зерно. Жареный петух иногда клюет в зад, что тоже есть маленькое чудо, – и этот поклев делает клюнутого умней, предусмотрительней. Петух бывает бойцовым и тогда ценится особенно высоко, а в курятнике его и вовсе чтут, поскольку он, как правило, один на двадцать жен. Это делает его почти недосягаемым для кухарки.Исходя из всего перечисленного, в наступающем году все мы должны проявлять задиристость, неукротимость, юмор, цениться будут яркость, мужская агрессия и здоровая страсть к полигамии. Иное дело, что «пустить петуха», то есть взять тоном выше, – в России не самое почетное занятие, и этим грешат у нас все задиры, вечно не умеющие адекватно оценить порог своих сил. Но главное, что нам понадобится, – способность прогнать силы ночи радостным криком, от которого нечистая сила в ужасе забивается на чердаки и в чуланы.Наши золотые гребешки должны сиять над морем серости, как будто мы бессмертны (а петух в трагикомедии Ростана «Шантеклер» искренне полагал, что это он вызывает солнце на небо, – заблуждение, столь естественное для романтика!) Если же наши курицы, как бы они ни назывались, – богатство, почет или просто курица, – будут иногда бегать от нас быстрее, чем нужно, – мы всегда сможем утешаться главной мудростью всех производителей: «Не догоню, так согреюсь». Хотя обычно все-таки догоняют.Почему жизнь в курятниках и не прекращается. Правда, петух не летает. Это несколько снижает его образ. Но не всем же птицам летать! Иногда тот, кто быстро бегает, много орет и легко покрывает весь курятник, взлетает значительно выше иного орла.