Квазимодо — рыбка в аквариуме
На самом деле он может быть предельно корректным. На самом деле он перебрался в Москву («В Питере меня сейчас можно встретить только на вокзале»). В клубе «16 тонн» он арт-директор. И еще одно занятие у него есть в Москве: он играет роль Квазимодо в русской версии французского мюзикла «Нотр-Дам» в Театре оперетты. Говорят, что в Оперетту «ради Петкуна» пошли люди, которые никогда в жизни не были в театре. Еще говорят, что самых привередливых театральных критиков Петкун привел в состояние восторженного трепета. Последнее точно – «на самом деле».— Как ваши коллеги отнеслись к тому, что вы актерствуете?[/b]— По-моему, они не очень понимали, что происходит: я рано ложусь, рано встаю и целыми днями в театре пропадаю.— В десять утра репетиции начинаются, а в одиннадцать вечера все заканчивается.— Хорошие люди. Очень хочется, чтобы им жилось получше.— Нет, нормально. Просто это все равно несколько другой уровень, даже в сравнении с людьми, которые современной музыкой занимаются.— «Нотр-Дам» — никакая не ошибка. Я судьбе очень благодарен. И Кате с Сашей () тоже. Мы с ними познакомились еще во времена «Метро», когда они искали главного героя. От роли я отказался, но мы стали хорошими друзьями.— Многих из театра я давно знаю – некоторых по «Метро», с некоторыми еще раньше познакомился. Встретили меня довольно радушно. А потом, я человек общительный и без проблем в любой среде ассимилируюсь.— Что значит – «ревную»? Мы же все разные. Понятно, что я не смогу играть все спектакли подряд. Понятно, что меня сравнивают с Гару (). Но сравнения – любые сравнения – вообще, по-моему, глупость. Хотя я абсолютно честно могу сказать, что французская и русская версии – самые лучшие. Итальянская вообще превратилась в какую-то «Рабыню Изауру». Английская мне просто не нравится. А наша замечательная – и не потому, что я в ней играю.— Конечно, было страшновато. Вполне понятное состояние. Но так как в театре прямого контакта со зрителями нет, там проще.— Мне так, кстати, никогда не кричали. Просто у нас на концертах иногда бывает по 15 тысяч человек. Здесь их две тысячи максимум. В темноте и в молчании. Чувствуешь себя, как рыбка в аквариуме: она там плавает-плавает, то один бок покажет, то другой… — Нет уже. Просто что-то делаешь в жизни, а чего-то не делаешь. Вот этого давным-давно не делал, с детства. Тогда, кажется, это все было – и крыши, и окна, и деревья, и водосточные трубы.— С чего вдруг? — Наверное, театральные пообразованней. Они спрашивают о том, что я действительно могу рассказать, а не о том, что интересно пятнадцатилетним школьницам.— Ну, знаете, на наши концерты… я не знаю, вы у нас на концертах были?— Наши концерты посещает не только молодежь, но и люди от 25 лет и старше. Конечно, наши песни рассчитаны в основном на молодых, но это не исключает присутствия состоятельных взрослых людей у нас на выступлениях.—Вы, кажется, умеете и «естественной» жизнью жить – дрова колоть и воду таскать?[/b]— Я в детстве лето проводил в деревне у бабушки в Тверской области. Как траву косить, я знаю.— Отдыхаю от чего? От ритма жизни? А я и не могу сказать, что нахожусь в постоянной гонке. Как только чувствую, что перестаю быть органичным, я просто ложусь на диван или уезжаю куда-нибудь.— Да мне все равно абсолютно. Просто у меня есть два состояния – когда я сочиняю и когда я не сочиняю. Если не сочиняю, отношусь к этому спокойно.— Меня выводит из себя исключительно глупость. Обычная человеческая глупость. А у меня с детства на нее чутье хорошее. Хотя, бывало, ошибался в людях пару раз, но ты этих людей не знаешь.— Глупости везде навалом. Но понимаешь, в театрах все-таки работают люди, которые наследуют какие-то традиции. Шоу-бизнес у нас существует от силы лет пятнадцать. Так что чтить, хранить и уважать там просто нечего. Ну понятно, у питерских музыкантов есть традиция рок-клубов 80-х годов. Однако это было очень романтичное время, очень мало отношения имеющее к бизнесу. Денег там не было вообще, все держалось на идеологии и честолюбии. Теперь тщеславия тоже хватает, но слово «идеология» заменено на слово «деньги». Они и есть движущая сила нынешней «творческой интеллигенции». Времена романтики закончились, есть индустрия. Я могу себя успокаивать и говорить, что я в этом не участвую, но при этом я все равно не останусь в стороне.— Кто ваши родители?[/b]— Я про это говорить не хочу, но у меня хорошие, замечательные родители. Есть еще брат и сестра младшие.— А я и не хотел на самом деле. Все произошло случайно – как, собственно, в то время чаще всего и происходило: заканчивали школу – и шли поступать «за компанию».— Да. Но это неважно, сколько лет ты знаешь человека. Я со многими мальчишками пускал по лужам кораблики, но моими друзьями они от этого не стали.— К сожалению, у меня с этим плохо. При желании мои друзья могут меня коррумпировать совершенно спокойно. Я им отказать не могу ни в чем. Наверное, это плохо.— Любая профессия предполагает цинизм. Вот питерские художники, с которыми я довольно много общаюсь, – они абсолютно самодостаточные люди. А музыканты если чем и специфичны, то тем, что думают прежде всего, «как мою музыку воспримут окружающие» и «побегут ли они за моим диском». Они о рефлексах думают, а не о душе. Вот поэтому я и говорю, что рока у нас не существует. Рок – это не громкие барабаны, а идеология и образ жизни. Так что какой-нибудь Эминем () гораздо более рокер, чем «Аэросмит».— Полный набор.— А зачем? Они мне нравятся.— Тридцать три.— А что тут страшного? Тебе сколько? (.) И не страшно? Думаешь, человек – это робот, который отработал тридцать три года – и все, винтики ломаются? Это не так. Мы зависим и от генетики, и от родителей. Есть люди, которым сто, которые восемьдесят лет курят, но у них нет рака легких.— Да, верю.— Изменить при желании можно.— Менял. Потому что, по идее, я должен был бы жить другой жизнью.— А что плохого в такой жизни? Я думаю, что если ты ездишь на автомобиле – то лучше на хорошем. Если ты пьешь вино – то лучше дорогое. Если ты ешь – то лучшие продукты. Я много знаю успешных людей, которые сидят в конторе «от и до». И среди них очень много реально интересных людей, с которыми я дружу.