ДАННОСТЬ СТРОЙНЫХ НОГ
[i]Максим Кантор. Этот художник может задевать, злить, почти шокировать, но игнорировать его очень трудно.Только что его большая выставка уехала из Третьяковки во Владивосток. Мелкими проектами Кантор не грешит, с галереями не работает. Рынок любит бунтарей, и Кантор популярен у художественных дилеров — он один из самых продаваемых московских художников на Западе. Он идеологичен. Считает, что Россия — это большой пустырь, на котором произрастают кривоногие и неприкаянные хомо сапиенс и при этом говорит, что очень любит Россию.Самое интересное — ему веришь.[/i][b]Милиционеров я боялся только в детстве — Вы с прохладцей относитесь к советскому нонконформизму?[/b] — Просто не понимаю, почему столько разговоров про то, как «преследовали» и «запрещали», про обыски и «милиционеров». Ерунда все это.— Может быть, только в детстве. Мне было дет тринадцать, я издавал школьную стенгазету — выпусков семьдесят сделали. Когда все поняли, что собой представляет это безобразие, — исключили меня из школы, судили товарищеским судом. Вот тогда я боялся. Но картинки: чего ж тут бояться.— Я страшно не люблю, когда сорокалетний уже художник начинает корреспондентам рассказывать, как он страдал. Да, были люди, которые действительно страдали. Среди художников их не было вообще. Художники, за исключением передвижников (это я не в комплимент передвижникам — просто рассказываю, как было), у нас как-то не очень страдали за судьбы соотечественников. В 60-70-80-х годах они более всего хотели пробиться на западный рынок, а совсем не сказать правду о России и не сострадать униженным и оскорбленным. В кружках обсуждали: какие цены на Сотби’с, что делается в галерее «Мальборо». Вот за что реально болела душа. Это было страшное горе: мы-то тут сидим по уши в дерьме, а могли бы..! Соответственно сложился художественный мир, который старался не быть самостоятельным, а хотел вписаться в мировой контекст. Все художественные кружки боролись с внешним оппонентом — с властью. Когда внешний оппонент исчез, групповое общение сделалось бесконечно неинтересным. Потому что никаких художественных идей просто не было.— Но ведь правда. То есть они были, но ситуативные: например, «концептуализм прогрессивнее, чем станковая живопись». Но это частность, на которой невозможно строить художественное объединение! — Проблема в том, что мне стали все равно какую-то роль навязывать — говорили, что я немецкий экспрессионист, потому что мои первые выставки действительно были в Германии. Стали объяснять то, что я «не с ними», тем, что я «с кем-то другим». Но я и с другими не был.— Мой стиль жизни не изменился — то есть я стал богаче, но не приобрел себе ни машин, ни домов. Да, у меня есть два костюма. Могу поехать куда хочу — в этом смысле проще, но приоритеты какие были — такие и остались. Я хотел быть один — и я стал один. Я не хотел работать с галереями — и не работаю.— Я, собственно, только это и делаю.[b]Малевича на люблю — Есть модная точка зрения: рассматривать авангард двадцатых как предвестников сталинизма. Вы разделяете это мнение? [/b]— Я думаю, что посылка и у авангарда, и у ЧК действительно общая. Но другое дело, что авангард дифференцирован. Сегодня называть художника, который рисует полоски, авангардистом — смешно. Авангард 20-х тоже разный, авангардист Родченко и авангардист Маяковский — разные люди, хотя и работали бок о бок. Мне очень дорог Маяковский, и я очень презрительно отношусь к Родченко. Малевича я не люблю.— Как личность он мне безразличен. Но не как единственный критерий оценки для очень многих, как буквальный художественный Вышинский. Замечательно, что на Малевиче история искусства не остановилась.— Ее вообще нет.— Не считаю, что в картинах я пессимист. Я пишу очень хороших людей, которых люблю. Да, опыт и страсти изменили, иногда исказили их лица. Но лицо старика всегда интереснее, чем лицо ребенка. Лицо без морщин скучнее, чем лицо с морщинами — удивителен мужчина, у которого на лбу нет морщин: очень интересно, он что, ни разу не плакал, не страдал? — Красивое лицо — это говорящее лицо. У Ксенофонта есть описание того, как к Сократу подвели Критобула (мальчика, которому молва приписывала связь с Сократом). Критобул был красавец. Сократ смотрел на него, потом произнес: «Теперь скажи что-нибудь, чтобы я мог тебя увидеть». Так я и понимаю красоту. Красота — говорит. Влияет ли на меня красота, когда работаю? Конечно. Думаю, что мои вещи в числе прочего красивы. Именно красота и уравновешивает то страшное, что порой в моих картинах содержится.[b]Тапочки мне не грозят — Вы о своей «семейной традиции» говорите много — но неконкретно.[/b]— Мой дед был испаноязычным драматургом, горным инженером и анархистом. Прожил 35 лет в Аргентине, там он разрабатывал месторождения, там женился на моей бабушке, там родился мой отец. Дед писал по-испански пьесы о художниках Возрождения, хорошие пьесы. Одну отец перевел — но мы ее так никуда и не отнесли, просто из-за неумения это делать. В 27-м дед переехал в Москву.Профессорствовал в Тимирязевской академии, разрабатывал Керченское месторождение, был соратником Вернадского, Ферсмана. Папа был поздний ребенок, как и я: деду было под пятьдесят, когда родился отец, а я родился, когда отцу было 36. Во время войны он был летчиком. Старшие дети деда участвовали в испанской войне. Отец — философ. Сейчас, наконец, выходит главный труд его жизни — многотомная философия истории. Отец в советское время был искусствоведом, основал журнал «Декоративное искусство». Моя мама генетик, довольно известный. Брат Владимир — историк культуры и литератор.— По многим вопросам — да, просто потому, что росли на одних и тех же книжках. Настоящие совпадения-несовпадения — они ведь все начинаются на уровне Винни-Пуха. А поскольку с ВинниПухом у нас с ним все давно ясно, то дальше просто частности: Европа или Россия, быть ли нам азиатами или европейцами, налево или направо — вот по этим маловажным вопросам мы иногда бранимся.— Для нас «нормальные темы» — как раз глобальные. Так в семье принято было, так дед приучил. До моих тридцати лет в доме вообще не было телевизора, и я в принципе не знал, кто из политиков куда едет и как там отпраздновали седьмое ноября. Газет мы тоже не выписывали — не потому, что были снобами, а потому что так было проще. Потом, когда мама вышла на пенсию, телевизор купили — кстати, было страшно: как это так, в доме вдруг появится что-то вульгарное.— Я много езжу, три месяца в году живу дома. Но в общем-то — да, я бы очень хотел, чтобы...— Ну, это мне не грозит, я всегда в ботинках.[b]Я не против штукатурки — Мы как нация склонны к мазохизму? [/b]— Ну есть, конечно. Есть вообще народы к этому расположенные — немцы, например. Русские. Во мне самом эта склонность с годами, к сожалению, увеличивается. Потому что всегда видно, что другим хуже. Потому что часто чувствую, что я кого-то провел и обманул. Ну в самом деле, я же не вожу поезда.Я что-то карябаю на бумаге и вожу кисточкой, а живу неплохо. Я не рисуюсь, когда это говорю. Я не хочу сказать, что я готов водить поезда, — теперь, уже, наверное, нет. Но мне всегда хотелось, чтобы занятие искусством было реальным трудом.— Нет. Мне симпатичен писатель Лимонов — он хорошим русским языком пишет, но то, что он воспринимает войну как сафари, мне странно. Я бы не стал гоняться за войной по свету. Если она, не дай Бог, случится, я, разумеется, от нее прятаться не стану. Но то, что сейчас происходит на большой войне в Афганистане — по-моему, это большой позор, я в этом вижу просто новый передел карты, а не войну с терроризмом.— Да.— Газеты. Дескать, ненавидишь Россию. На Западе говорят, что я ненавижу Запад — там мой текст в новой книге прочли как панегирик России.— А она, по-моему, не изменилась. Ну, да, штукатурка, отреставрированные дома. Но Москва — она как валенок, она разнашивает все новые заплаты и вновь купленные калоши. Но вот, кстати, Остоженку убили — это был мой любимый район, я там гулял, у меня была своя крыша в 1-м Обыденском переулке, на которой я рисовал.— В нашей — и вообще в жизни, как таковой — ничего не поменялось, и поменяться, по определению, не может. Люди умирают. Солнце садится на Запад. Стройные ноги лучше нестройных. Умный сложнее глупого. Это — данности. Я, вообще-то не против штукатурки. Стройные ноги в России действительно есть. Этим она и хороша. Я этого не опровергаю ни в коем случае.Напротив, радуюсь.