ДМИТРИЙ КОРЧАК: ДЛЯ ТЕНОРА ТЯЖЕЛА ДАЖЕ СУМКА

[i]Новый музыкальный фестиваль «Черешневый лес» грянул вдруг в Музее А. С. Пушкина весьма эффектно, несмотря на то, что для первого раза концерта всего четыре.Плетнев на открытии, Башмет на закрытии и «Виртуозы Москвы» в середине — вот вам, казалось бы, и готовый суперфестиваль. Но что там говорить — хочется сенсации. И ею стало выступление 22-летнего певца Дмитрия Корчака с «Виртуозами», которыми в этот раз дирижировал Саулюс Сондецкис.Димин тенор необыкновенной красоты давно отмечен в Академии хорового искусства Виктора Попова, где он учится. А два года назад его услышал Владимир Спиваков и солидно поддержал предложением постоянно работать с «Виртуозами Москвы». Сотрудничает Дмитрий Корчак и с Российским национальным оркестром.И с Большим симфоническим, и с оркестром «Musica viva». Как сложится судьба этого незаурядного дарования? Пока она ему благоволит. А дальше все будет зависеть от его стойкости перед теми, кому так хотелось бы поскорее получить «второго Баскова». С Дмитрием мы встретились на другой же день после концерта.[/i]— «Эхо Москвы». У нас в общежитии в комнате три человека. И стоит одна и та же волна — «Эхо». Я музыку эстрадную не люблю, а по «Эху Москвы» и новости все время, и погода, и сами передачи интересные. Бывает, им сволочи всякие, хамы звонят — но на «Эхе» за словом в карман не лезут.— Оно тогда, 15 лет назад, было еще на Большой Грузинской. Папа у меня профессор, доктор технических наук. Но раньше он пел — у него хороший голос был, тоже тенор. Мы гуляли около зоопарка и заметили очень красивый особняк. Подошли — оказалось, это хоровое училище имени Свешникова. Зашли, спросили, когда принимают. А я уже до школы занимался и на фортепиано с педагогом, и на скрипке. И ходил в кружок «Веселые нотки». Мы там пели, сценки ставили. Голос у меня был вроде неплохой, и летом, когда мне было 6 лет, я пришел на прослушивание. Пел «Сурка» и «То березка, то рябина». Меня взяли, и я года два или три проучился на Большой Грузинской, а потом училище переехало на «Речной вокзал». Но в общежитии я живу все там же. Я в детстве говорил — вот, отдали меня в интернат, чтобы не воспитывать.— С утра мы ничего не пели! Потому что я жил в огромной комнате, где было 10 человек. И нас будили, как в армии, постель застелить надо было быстро и аккуратно. Если что – срывали одеяла, заставляли перестилать. В общем, армейские такие были условия в хорошем смысле. В 9 мы вставали, успевали только умыться и позавтракать, а в 9.15 начинался хор.— С сольной карьерой у меня в детстве не складывалось. Голос-то у меня был приятный (остались записи), но я был довольно застенчивый, молчаливый. Безумно волновался, мог провалить выступление. Голос дрожал. Один раз чуть не провалил в Германии. Попов даже кричал: «Бездарность! Курица без слуха!! Где твой голос???» Другие солисты гораздо увереннее держали себя на сцене.— Виктор Сергеевич редко кого хвалит. И правильно делает. Он в основном высказывает замечания. Мало кто скажет правду. Лучше услышать правду от Попова, чем сладкую неправду.Это, собственно, Попов услышал во мне голос. Я учился на дирижерском факультете — петь не собирался. Но Попов после какого-то экзамена по вокалу вызывает меня и говорит, что фирма «Русские сезоны» будет записывать на CD песни Лядова и что он дает мне две песни. Я ему отвечаю, что есть и получше меня солисты, но он настоял: «Будешь петь!» Он сам со мной занимался, учил их со мной. Я сейчас слушаю эту запись шестилетней давности. Голос, конечно, неузнаваем. Тоненький-тоненький, свежесмутированный.— Даже если взять консерваторию в ее лучшие времена, Академия ей не уступает. Как говорит Попов: не хуже, не лучше, а свое. У нас направление хоровое. И в этой области мы на много ступеней выше консерватории.— Это еще училище так называли. Я спрашивал у «старичков» – никто не помнит почему. Лет сорок уже Шара. Мне кажется, это от «шараги».— Певец — это такая профессия, где есть только первые и все остальные. И первым быть очень сложно. Но дирижерам-хоровикам сложно по-своему. Как сейчас создать коллектив? Хор теперь почему-то воспринимается как приложение к какой-нибудь Мессе. А хор — это же не ниже оркестра! Зря оркестровые дирижеры думают, что это второстепенная профессия… А зависть есть везде. Самое страшное и обидное, что по мелочам.— С Верой Петровной Александровой. Три года в училище и всю Академию. Последний год — еще Дмитрием Юрьевичем Вдовиным. А в Академии я, если вместе с училищем, 15 лет проучился. Нельзя сказать, что один Попов для меня все сделал. Столько народу, каждый по крупице, в тебя вкладывает! На этой базе музыкант потом всю жизнь живет. Академию я надеюсь закончить с красным дипломом. По двум факультетам.— По этому поводу принято говорить: острое, мороженое, секс. Острое я ем, но очень острое просто не люблю. Мороженое ем… Но единственное, что мне надо — это тепло и сон. Отдых.— По этой программе вообще нельзя судить о моем репертуаре. Это же специально были хиты. Я понимаю вашу подковырку. Действительно, есть вокалисты, которые всю жизнь поют две партии и живут прекрасно. Мне это совсем неинтересно. Спасибо училищу нашему и Академии — у нас все читают с листа любую партитуру, играют на фортепиано, сами все могут выучить. Вплоть до додекафонной музыки. Я классе в десятом солировал в «Истории жизни и смерти Господа нашего Иисуса Христа» Эдисона Денисова. Не так давно — в Реквиеме Шнитке. Со Спиваковым того же Шнитке исполнял «Пять фрагментов к картинам Иеронима Босха». Так я же сам могу это выучить. Ведь вы не поверите — но многие профессиональные певцы учат произведения по полгода, они им кажутся заоблачно трудными. А мы такие клепаем за один день.— Пока нет.— В последнее время я ходил туда только на Мариинский театр. На галаконцерт и два спектакля — «Золото Рейна» и «Дон Жуан» на фестивале «Золотая маска». Был в «Новой опере» на «Риголетто» с Хворостовским и на юбилейном спектакле «Брависсимо». А сейчас совсем времени мало: госэкзамены по двум факультетам, сольные выступления, мастер-классы, записи, гастроли.— Там разнообразный репертуар. По крайней мере, можно надеяться на исполнение удобной мне партии. И, на мой взгляд, Колобов очень хороший музыкант. Может, сегодня он лучший оперный дирижер в Москве.— Либо Ленского, либо Неморино.— Это не комплимент Баскову. А повод для серьезного разговора о Большом театре.— Можно. Только я бы разделил: кто нравится и у кого можно научиться. Мне, например, нравится Франко Корелли, мощный тенор. Но ближе мне Николай Гедда. Сколько же ему в жизни пришлось потрудиться, чтобы добиться мирового признания! У него же не самый сильный голос.— Это мировой уровень. Если бы они могли выезжать — они были бы безумно востребованы. Вот судьба играет людьми! Вот как важно попасть в нужное время, влиться в него! — Чечилия Бартоли. Я ее обожаю, но до сих пор знал только по записям. Такого совершенного голосового инструмента я не встречал никогда.— Спел бы с удовльствием! После концерта Бартоли мужской хор Академии приветствовал ее в клубе «Монолит» — мы пели в ее честь «Многая лета». А я еще потом пел «Коробейников». Она меня обнимала-целовала.— На памяти – концерты в Эврифишер-холле в Нью-Йорке с «Виртуозами», где я солировал в «Пяти фрагментах» Шнитке. Восьмая симфония Малера со Светлановым. Выступления с Рудольфом Баршаем — мы еще в детстве ездили с ним по Италии и Швейцарии, исполняли «Мессу солемнис» Бетховена и си-минорную Мессу Баха. С «Мессой солемнис» у меня просто общая жизнь. Я ее пел дискантом в хоре, потом тенором в хоре, а потом с Федосеевым сольную партию. Осталось только на органе сыграть.— Я посмотрел «Полифонию мира» Гинкаса и Бакши, потому что там наш хор участвовал. Мне очень запомнился звуковой эффект: звук шел из всех точек зала, был вокруг тебя. Это было хорошо сделано. Очень хорошо играл грек Василис Лаггос. Мне показалось, что там не на месте был Гидон Кремер. Он должен был быть такой же эффектный как Василис. Спиваков на месте Кремера был бы артистичнее.— Я всегда брал в поездки книжки — коротать безумно долгие переезды на автобусе из одной страны в другую. Сорокина и Пелевина — нет, не читаю. Последнее, что прочел для себя — «Парфюмера» Зюскинда. Это потрясающе. А сейчас читаю только учебную литературу — весь в книжках: пишу дипломную работу по «Лоэнгрину» Вагнера.— В училище все поют в гулких туалетах. И еще есть переход из одного здания в другое — там тоже все гудит… Вчера в Музее Пушкина акустика была невыносимая, во всяком случае, на репетиции.Почти как в тех туалетах. Потом публика заполнила зал — стало лучше. Наверное, мне больше подходят камерные залы. Рахманиновский, Малый зал консерватории. Там хоть ощущаешь свой голос. Не напрягаешься. Не надо оркестр перекрывать. Заполнять кубометры Большого театра или Большого зала. «Новая опера» поменьше — наверное, там мне было бы комфортно.— Раньше играл в баскетбол. А сейчас времени нет. Тенору как раз нагрузка вредна. Портплед — сумку с концертным костюмом — и то лучше самому не носить.— Разивается, конечно. Но может точно так же и пропасть. Зависит от занятий. Петь — это же в какой-то степени насилие над природой. Насилие должно быть правильным! У легких голосов высокие ноты появляются быстрее. У крепких — позже.— Да.— Не учат. Все это совершенно личные, частные дела. Я ничего особенного для голоса не делаю. Может, я пока не так часто выступаю. А лет через сорок придется.— Я еще маленький.— На гитаре поиграть не успел. Была гитара, да мы с сестрой как-то подрались и разбили ее. Так что играю на всем, кроме гитары.— В ресторанах приходилось петь только в поездках с Поповым после ужина. В Москве нет.— В церкви я долго работал. Очень. С 9-го класса. Года три, наверное. На Соколе и в Успенском соборе. А начинал во Фрязино. Там есть усадьба Гребнева, и мы туда ездили на каждые выходные, и при этом два дня отдыхали. Там природа, озеро, две церкви, леса, лужайки.— Самые редкие все-таки контртенор и бас-профундо. Тенор — самый трудновыучиваемый.— Бывают времена — полно теноров. Бывает — басов. Я не знаю, может, это от экологии зависит. Но сейчас действительно нет ни теноров, ни октавистов.— Это и есть бас-профундо. Певец, который поет бас еще на октаву ниже. В расцвет хора Свешникова и Ансамбля Александрова там было по несколько октавистов. А, судя даже по Академии, самый распространенный голос — баритон.— Пока я еще не закончил Академию, у меня по крайней мере студенческая карточка на метро. Вот когда отнимут — может, и не будет хватать.— Правда, правда. С тех пор, как я работаю в «Виртуозах Москвы», мне хватает даже на мобильный телефон.— Пару лет назад Владмир Теодорович безуспешно искал тенора для сочинения Шнитке и в оперу Римского-Корсакова «Моцарт и Сальери». А директор «Виртуозов Москвы» Георгий Агеев случайно услышал меня на репетиции хора в БЗК — я пел Молодого цыгана в «Алеко» Рахманинова. И предложил мне прослушаться у Спивакова. Мне повезло. И я несколько раз ездил с «Виртуозами» для исполнения Шнитке. А в прошлым летом на спиваковском фестивале в Кольмаре мы с Сергеем Лейферкусом и с Российским национальным оркестром исполнили «Моцарта и Сальери».— В Кольмаре ко мне подошел знаменитый импресарио Мишель Глоц, который десятки лет работал с Караяном, Каллас и Геддой, и сказал, что мой образ Моцарта для него непревзойден. Сейчас мы с ним переписываемся, ведем переговоры о моих возможных выступлениях в Европе.— В июле мы с хором едем на два фестиваля. К Спивакову в Кольмар и в Германию на «Райнгау» на Рейне. В начале августа с Архиповой поеду на 10 дней в летнюю школу Москва —Питер — Москва. В сентябре — октябре пройдет первый фестиваль Спивакова в Москве. Мы с Лейферкусом повторим «Моцарта и Сальери». Тогда же я буду поступать в аспирантуру Академии. Потом сразу два концерта в Италии, в Пизе с Российским национальным. В ноябре-декабре, может быть, поеду в Америку, в Хьюстон, на главную партию в молодежной постановке «Похищения из сераля»… А сейчас — дожить бы до середины лета! Может быть, с августа у меня хоть какая-то человеческая жизнь начнется.— Я согласен, это лучше, чем сидеть в общежитии и жевать пряники. Хотя не представляю — ведь стольких часов в сутках нет, чтобы успеть то, что они делают.— Я жесткий. Характер у меня нехороший. Я бываю резким. То есть я очень стараюсь быть хорошим, но у меня не всегда получается.— Нужно учиться. Мы же воспитываемся в хоре, где это в принципе не нужно. Я работаю над собой. С педагогом. И самостоятельно. Перед зеркалом. Говорят, за год сделал большой скачок.