ПРОФЕССИЯ — ШЕНДЕРОВИЧ

— Здравствуйте, Виктор! Вы не могли бы вспомнить самую курьезную реакцию властей на вашу программу? [/b]— Не знаю, как насчет курьезов, но самая странная реакция — арест Гусинского. У нас, конечно, есть информаторы (наши информаторы — люди скромные, как писал Сталин Черчиллю). Так что мы знаем некоторую реакцию первых лиц на нашу программу. Но поскольку все это не задокументировано, а я в суд больше не хочу, то я вам не скажу.— Есть несколько идей. А что касается однообразия, то это самая большая проблема. Наверное, надо придумывать новые рубрики. Если у вас есть какие-то хорошие идеи, мы готовы их купить. Спасибо за звонок.— Ха, а у вас есть финансовые предложения? — Что бы я ни ответил на этот вопрос, буду казаться идиотом. Мне пока не приходилось поступаться, хотя я — не Нина Андреева (но, думаю, ей предлагали меньше, чем мне).— Я Бориса Абрамовича лично не знаю, а Гусинского знаю давно: в 70-х мы учились на параллельных курсах в ГИТИСе, где он был просто Володей, а не олигархом. Принципиальная разница между ними в том, что Березовским интересуется швейцарское правосудие, а Гусинским — российское. Гусинский может предъявить обществу некоторое количество продукции: телекомпанию, радиостанцию, качественную газету, журнал. А Березовский... У вас есть дешевая народная машина от Березовского? — У меня тоже. Еще он может предъявить личные контакты с чеченскими террористами. Больше ничего общественно полезного я не припомню.— Оно засекречено.Меня зовут Королев Игорь Михайлович, я из Подмосковья. Знаете, в политике еще не было такого юмориста, как вы. Вы даже не представляете, сколько у вас поклонников и с каким нетерпением они ждут ваши программы.Ко мне как-то на тусовке подошла пьяненькая женщина бальзаковского возраста и сказала с сожалением: «Шендерович — а какой маленький».— Со мной у «Газпрома» судьба не сложится, могу сказать точно. Займусь чем-нибудь другим, у меня несколько специальностей. Но, к сожалению, у меня есть команда — люди, которые больше, чем я, зависимы от телевидения, и поэтому по ним эта ситуация ударит сильнее.— Буду носить ее с собой. Спасибо.А другая пьяненькая, только в два раза моложе, взяла меня однажды за рукав и заявила: «Виктор, я ваш кумир». И я понял, что, как честный человек, обязан жениться.— Да, а потом еще было интервью Жванецкого в «Известиях».— Я во многом согласен со Жванецким. Во всем, что касается этической глухоты многих представителей журналистского цеха, и той «некрофилии», которая с легкой руки Невзорова пришла на телевидение в конце 80-х. Но что касается его утверждения, что мы (НТВ) боремся за свое благосостояние, то пусть это останется на его совести.Когда-то Михаил Михайлович сформулировал свое отношение к Ельцину — мол, он за Ельцина вышел замуж. Муж — пьющий, гулящий, но свой, родной. И я уважал такую позицию. Но сейчас, видимо, Михаил Михайлович сочетается вторым браком.— А может, наоборот, посложнее? Но я попробую что-нибудь написать для вас.Выступал я как-то в Нью-Йорке среди эмигрантов. Сидит в первом ряду старушка, которую еще Врангель увез от зверств большевиков. Слушает мои коротенькие пьески (Цезарь: «И ты, Брут». Брут: «И я, Цезарь». Занавес) и вдруг внятно говорит: «Очень сложно».— Это вопрос к окружающим. Надеюсь, что у меня крыша не съехала. Говорят, стал отрывисто разговаривать по телефону.— Смотря с чем подходят. Если просто улыбаются — улыбаюсь в ответ. А если берут за рукав и начинают высказывать мнение, стараюсь спрятаться.— Не люблю критиков, которые хватают за рукав. Есть люди, от которых я с удовольствием послушал бы критику. Но мнение подвыпившего хама о моей работе мне глубоко безразлично. Тут я не хочу играть в дядю Гиляя, хотя, думаю, что и он в глаз давал.— Это было бы наездом на морду. А почему вы мне задаете этот вопрос? Разве Гусинский приставал к моей жене? — Ой, что-то вы меня встревожили, пойду проверю, как там моя жена.— Если человека поймали, заперли, поставили ему утюг на живот и сказали: отдавай собственность; а он обманом выкрутился, утюг отключил, сбежал, не отдав собственность, то на языке бандитов он — кидала. Но, с моей точки зрения, он просто выкрутился. Государство заняло у Гусинского 400 миллионов в ценных бумагах. Как бы государство заставить платить, не подскажете? — Да. Гусинский занял 211 миллионов, а ему должны 400. Вы помните, как сердцем голосовали? — Так вот, на голосование сердцем у банкиров заняли деньги. В том числе и у Гусинского.— Я при этом не присутствовал.— Если говорить, не отшучиваясь, то либо мы все живем по одинаковым законам, либо у нас — гуляй-поле, и каждый спасается как может. Если по законам, то государство должно отдать Гусинскому 400 миллионов, а он должен отдать 211. Если «спасайся, кто может», то он и спасается.Если восстанавливать законность только на одном квадратном сантиметре, то уверяю вас — состав преступления можно найти и для вас, и для меня.— Буду говорить хорошие вещи — скажут: ну, понятно, что же он еще может говорить, если он от него деньги получает. Тем не менее ничего плохого про Гусинского сказать не могу. Он человек, который что-то создал. Человек азартный — я думаю, что далеко не всякий, кому предложили бы треть миллиарда долларов и спокойную жизнь, отказался бы от этого и продолжал воевать.— Карина, вопрос трогательный. Человек получает за свой труд деньги, как вы знаете, везде, кроме Северной Кореи и еще нескольких оплотов социализма.Поэтому мы не ангелы небесные, мы получаем зарплаты. И в большинстве зарплаты, уверяю вас, далеко не космические. Вопрос только в том, говорит ли человек за деньги нечто противное его натуре или он говорит то, что думает, и за это ему платят деньги. Мои коллеги —это люди с убеждениями. Одно из наших убеждений: нас нельзя просто использовать.— Убеждения вообще невозможно купить, если это убеждения. Это, может быть, главный вопрос не только журналистики, но и политики. У нас очень мало политиков — не будем о журналистах — у которых есть убеждения. Ну Новодворская, ну Шандыбин. Тут я поручусь, что у них есть убеждения, хоть и весьма разные. А в остальных случаях мы можем наблюдать такую вялотекущую шизофрению, когда человек в одном месте говорит одно, в другом — другое. А Жириновский вообще меняет убеждения в зависимости от проплаты по три раза в день.— Я думаю, пьяным меня видели в жизни всего один раз — это я попал к друзьям в Грузию и не уберегся.— Я себя не ощущал. А вообще у меня другие радости и слабости в жизни, я малопьющий человек. (Пока молчит телефон.) Пушкин писал в 34-м году из Оренбурга жене, что слышал, как в кабаке мужики о нем разговаривают: «Ты знаешь, как пишет Пушкин? Выпьет полштофа преотличнейшей водки и напишет стих, потом еще полштофа — и еще стих». Пушкин это цитирует, потом ставит тире и комментирует жене: «Это слава».— Я буду иногда тут говорить. Все, что я пишу, в основном уходит на телевидение.— Я не собираюсь, а там уж не спросят.— Тогда, когда я пойду в депутаты или в президенты баллотироваться. А до тех пор на это нет оснований. У нас программа политическая, и кукла может появиться только если человек действует в политике. И желательно, еще делает в ней мерзости.— Спасибо, очень правильно сформулирован вопрос. Есть люди, с которыми я просто не сел бы за чашку чая, и их большинство, к сожалению. Но с кем-то почту за честь. Наверное, с Михаилом Сергеевичем Горбачевым, которому я обязан судьбой.Если бы не было перестройки, я был бы либо в эмиграции, либо в дурдоме, либо на кухне острил.При очень сложном отношении к Борису Николаевичу я убежден, что он — историческая фигура и он политик, а не жулик. Еще некоторых людей, действующих в наших «Куклах», считаю людьми приличными. Новодворская, Явлинский. У них есть убеждения, за которые они заплатили. А большинство наших персонажей — люди нерукопожатные. И когда я случайно натыкаюсь на этих людей, я моментально притворяюсь мебелью и шмыгаю куда-то в сторону, чтобы ненароком не пожать руку.— Наверное, стреляли с глушителем и промахнулись. По крайней мере я ничего не слышал об этом. На мозги покушаются регулярно.— Ничего, кроме «Рабинович» или «горечь», мне в голову не приходит. А правдоруб — это блистательный иронический поэт Игорь Иртеньев. Рекомендую достать его книжку и почитать.— Мне кажется, это очень глупо — идти к популярности всю свою сознательную жизнь. Это очень странное занятие. Я не всю жизнь, но вторую половину своей сознательной жизни занимался тем, что мне нравится. А когда человек занимается тем, что нравится, время от времени у него что-то получается. А когда что-то получается, то время от времени это находит признание. Для этого должно быть какое-то совпадение обстоятельств. У меня такое совпадение случилось на« Куклах». Но я не планировал это, я всегда понимал, что это лотерейный билет.— Вы из налоговой инспекции? — Они мне помогают и за это получают деньги, поскольку они работают талантливо.— Я считаю, что не должно быть ни того, ни другого. А вообще морализаторство — это самая страшная похабщина. А потом что такое похабщина? Если говорить о нецензурной лексике, то, конечно, какой-то условности я должен придерживаться на телевидении. В литературе — нет.Просто есть уместные слова и неуместные. В детском саду или на 8 марта — не надо. А у Юза Алешковского, Губермана или Бродского начать вычеркивать мат — потеряем часть русской литературы.— А что такое компромат? Если вы вор, а я об этом знаю — это компромат? Или я просто называю вора вором. Журналистское расследование —нормальный, законный жанр. Власти со своими виртуальными парламентскими объединениями, черными кассами и премьерами с кличкой «Миша-два процента» должны нас бояться, а не наоборот.— Тут тоже надо определиться. Если вы идете в баню, мне безразлично, с кем вы там моетесь — с мужчинами, женщинами, проститутками. Лишь бы на здоровье, как говорила моя мама.Но когда прокурор ходит в баню на деньги подследственного — это не личная жизнь.— Передайте знакомому, что от страха смешно не пишут. От этой сыворотки страха сворачивается все. А что касается ненависти, то история знает случаи, когда ненависть доводила людей до гениальности — как Герцена или Салтыкова-Щедрина. Социальная ненависть — вполне благородное чувство. А страх парализует. Кто-то замечательно сказал: «Напуганный писатель — это профнепригодно».