Виктор Гладышев: У нас в деревне немцы репетировали свой парад победы

В эксклюзивном интервью нашей газете, Виктор Георгиевич рассказал о том, как он пережил оккупацию, голод, был сыном полка и участвовал в Параде Победы на Красной Площади.

Несмотря на преклонный уже возраст, 79 лет, Виктор Георгиевич держится молодцом. Правда, когда он начинает рассказывать о тех, далеких событиях, его лицо начинает дрожать…

- …Начну с самого начала. Родился я в 1933 году, 25-го января в деревне Смолино, Наро-фоминского района. Нас было шестеро детей, мама портниха, отец краснодеревщик. Благодаря этому, семья у нас была благополучная: 20 овец, 50 гусей, пара лошадок, корова. Потом началась коллективизация и жить стало хуже. Всех сгоняли в колхозы, отец идти не хотел. Несогласным жгли хозяйства, не давали житья. Перебрались в Наро-Фоминск. В 1939-м, не выдержав всех несчастий, скончалась мать. Началась война, отец ушел на фронт. Уходя, сказал: «будет плохо, идите в деревню». Когда он ушел, стало совсем голодно и мы вернулись в Смолино. А потом пришли немцы.

- Они лютовали?

- Страшно. Когда они пришли в нашу деревню, то первым делом все разграбили, отбирали продовольствие. Били всех, кто под руку попадется. Расстреливали по поводу и без повода, мальчишку, моего односельчанина, расстреляли только за то, что он проскакал на лошади через деревню. Одну девочку утопили в проруби. Да и меня чуть было не расстреляли.

- За что?

- За листовку. Над деревней неожиданно полетел наш самолет, ТУ-2. Он причесывал деревню из пулеметов и разбрасывал листовки. Я подобрал одну из них, успел только прочитать первые две строчки и тут меня кто-то крепко схватил за шиворот. Вижу – немец. Ткнул меня в лоб автоматом и стал отходить назад, встал, прицелился. Ну, я думаю, все, конец мне пришел и перекрестился напоследок. И такой меня почему-то стыд взял, что меня вот так вот этот немец сейчас убьет. Но только я перекрестился, вижу, кто-то на немца сзади кинулся и давай его ломать. Смотрю, а это мой дядя Ваня. 60 лет с лишним ему было, но мужик крепкий, ломает его и мне кричит: «Витька, беги!». Ну, тут еще немцы набежали, и давай его избивать, потом офицер появился, велел нам убираться. Так мы и спаслись от смерти. А потом эти немцы ушли, как они сказали нам – «пошли брать Москву». Это были вшивые, злобные немцы, нелюди. Ну, мы все обрадовались, что свобода, хоть они и отобрали у нас все перед уходом. Бегали радостные по деревне, потом повалились спать. А с утра проснулись от звуков музыки, выскочили на улицу ошарашенные! А там – снова немцы, на этот раз другие. Невероятно красивая форма, каждый с бантом на лацкане. Но главное их отличие от предыдущих, фронтовиков, было не в этом.

- А в чем же?

- Они нас просто не замечали. Если фронтовики нещадно избивали нас, расстреливали, то эти вообще не обращали на нас никакого внимания. Мы для них просто не существовали. Они целыми днями маршировали по деревне, очень красивые, с начищенными автоматами, под звуки духовой музыки. Постоянно над деревней разносились их фашистские лозунги. Пушки привезли, огромные, красивые. Тут такое дело, что я и мои братья по-немецки понимали и говорили немного. Так что разговоры их мы понимали очень хорошо. Они увидели, что мы понимаем и тут же обратили на нас внимание. Охотно рассказывали нам, что готовятся к параду «в Кремле», говорили – «Сталин - капут», смеялись. Но помимо болтовни, внимания на нас не обращалось никакого. Так длилось дней пять. А потом появились еще одни немцы – то ли СС, то ли гестапо. Поглядели на нас, деревенских и на следующее же утро, 14 ноября, всех согнали из деревни. Потом повели дальше, голодных холодных детей. Так нас гнали от деревни к деревне, попутно сжигали все на своем пути, грабили. Подходили к заколоченным домам и поджигали факелом. А внутри кричали живые люди. А наши наступали, слышалась канонада. В итоге нас пригнали в Боровск (Калужская область, около 30 километров от Наро-Фоминска). Там нас загнали в разоренный храм Бориса и Глеба. Это был, наверное, самый страшный момент в жизни. Есть нам было совершенно нечего, мы лежали на холодном каменном полу. На улице стоял мороз, детки умирали. Как я позже узнал, туда, кроме нас, загнали нарофоминский детдом. Иногда, часовой-немец выпускал меня, я бегал по домам, просил хоть чего-то покушать, некоторые давали что придется, картошку, зерно. Всего понемножку.

- Как вы выжили?

- Тут, что странно, мне попался добрый немец. Дядя Ваня, когда с нами, детками, прощался, в карманы насыпал зерна, гречки там, вот мы ее и клевали. Но запасы кончились очень быстро. И вот, однажды, отпускает меня часовой, бегу я и вижу лошадь мертвую. А мороз стоит страшный, - 40, лошадь замерзла, как каменная стала. Я плачу, колочу ее ручонками, вот оно – спасение наше, а сделать ничего не могу. И тут, около меня, плачущего, появляется пара сапог. Офицерских. Ну, думаю, сейчас будут бить. Но нет, этот немец посмотрел так на меня и говорит: «жди здесь». И ушел. Я испугался, но делать нечего, жду. И вот, появляется снова этот офицер-немец. Подходит, дает мне длинный кинжал. Ну, я лошадь эту обстругал как мог, стружки мясной набрал этой. Так мы потом ледышки эти лошадиные и сосали. Тем и спаслись, пережили. А как было страшно, лежишь в храме. На всех братьев и сестру одна картофелина. А рядом еще детишки с голоду умирают…

- Долго продолжался плен?

- Однажды просыпаемся мы от канонады. Воздух гремит. Часового нет, сбежал. Немцы в спешке собираются. Нас построили и погнали. Падать нельзя – упавших сразу расстреливали, для острастки, а то вся колонна сразу рухнула бы. Гнали нас до оврага. Остановили. Показывают на лесок метрах в ста и говорят – там красные, бегите! И погнали нас, пинками, стреляли над головой. Мы кое-как ползли, бежали. И тут я вижу в лесу шинельки наши! Знаешь, у немцев форма красивей нашей была, но я как наши шинельки увидел, так у меня все внутри от радости оборвалось! НАШИ! Я в обморок глубокий упал. Очнулся, нас уже откармливали, по котелку гречневой каши в руки!

- В ваших воспоминаниях я прочитал, что вы были сыном полка…

- Да, я убегал из детдома. Меня тянуло к взрослым, к военным. Я искал в них отца и бегал на фронт. Прилеплялся к частям, пел им частушки, вроде такой: «Гитлер Сталину звонит, от войны живот болит! Сталин причесал усы – Гитлер намочил трусы». Армия сделала меня человеком, там я всему научился – даже на духовых инструментах играть. Сразу стал нужен. И меня перестали гнать с фронта. Так я был приписан к образцовому оркестру МВО.  А потом меня приписали к части 36360 – курсы офицеров фронтовой разведки, там были одни офицеры, почти сплошь Герои Советского Союза. С ними я участвовал и в Параде Победы на Красной площади. В нашем Параде 1945-го года.

- Ваш отец вернулся с фронта?

- Нет, он погиб. Георгий Яковлевич погиб, 12 января 1943 года, освобождая Ленинград. А я, по странному совпадению, в детдоме принимал блокадных детишек. Откармливали их, страшно было на этих детей смотреть – живые скелеты, все синие. А от отца я получил последнее письмо, он писал, что завтра идет в бой, из которого вряд ли вернется. Просил быть человеком, выполнять его наказы.

- А что это были за наказы?

- Не курить, не ругаться матом, вести себя хорошо, как следует учиться. Все то, что отец может сказать сыну. Я и старался. Всех нас, детей, с детства крестили, и я верю в Бога. Бог мне и помог выжить. К сожалению, стать профессиональным музыкантом до конца я не смог, помешала психологическая травма. Я то и дело начинал заикаться. Воспоминания…

- Виктор Георгиевич, в чем сейчас пробелы в работе с молодежью?

- Наша молодежь, к сожалению, часто просто ничего не понимает. Не надо думать, что все они плохие, просто молодежью надо заниматься, заниматься патриотическим воспитанием, это очень важно. Не мне выносить суждение по такому вопросу, но у нас в конституции государство не поддерживает никакой идеологии. Я этого не понимаю, что же, получается, что каждый из нас сам по себе?! А демократия это веселая штука. Два волка и ягненок демократическим путем будут выбирать себе меню. Кого они выберут? С нашими детьми нужно разговаривать откровенно, оживлять их, а особое внимание надо обратить на периферию, откуда молодежь бежит в Москву. А тут они портятся, спиваются, совершают преступления… А вообще, до любого человека можно донести истину. У меня был случай, когда я был в гостях и один молодой человек в сердцах сказал: «кругом одни ветераны и инвалиды, и я всем обязан уступать очередь. Откуда они все взялись?!» Я тогда промолчал. Дома нашел книжки по Нюрнбергскому процессу, отксерокопировал свидетельства массовых убийств, фотографии гор человеческих тел и написал стих:

- Я оттуда, где гром,

Где огонь и война,

Где работает Фабрика Смерти,

Где казнят матерей,

Убивают детей,

Я оттуда, прошу вас, поверьте.

Я оттуда где ад, где горит и кипит,

Где мороз до костей, где колючая вьюга,

Где под пытками стонут, от голода мрут…

…Я оттуда, а вы-то откуда?!

Потом я сложил все это в конверт и отправил этому молодому человеку. Через несколько дней он позвонил и попросил прощения. Я рад, что написал это письмо, рад, что он все понял, рад, что ему стало стыдно. Это хороший стыд. С людьми надо заниматься. Я много езжу по детским домам, по школам, рассказываю ребятам о той войне…

…Прощаясь, Виктор Георгиевич пригласил нас поехать вместе с ним в детский дом. Я с радостью согласился.