Горячий снег

Иногда он пахнет близкой зимой, морозом. Или стылыми, почти прозрачными яблоками. Мерзлой землей.

Часто — чем-то неуловимо знакомым, но забытым.

Падая, он почти всегда сходит на нет, быстро становясь из белого серо-ватной, ноздреватой, набухшей от воды кашей.

Иногда настолько холодной, что от нее сводит пальцы. Иногда — горячей.

До ожога.

В ноябре 1941-го снег валил на Москву без устали. Только брусчатка и осталась черной: снег таял на ней, растворяя следы тысяч ног тех, кто прямо с Парада уходил на передовую.

Тогда он был холодным.

И остро пах тревогой.

А еще он пах болью. У нее ведь тоже есть запах… Их было так много — следов на том снегу. Оставленных сапогами, что были чуть велики молодым добровольцам. Солдатскими ботинками, что чеканили шаг. Кремлевскими ботами, что пристукивали друг о друга на трибуне — спасаясь от мороза.

Испаряясь и стекая по брусчатке, снег того ноября навсегда остался в нашей общей генной памяти.

Как и звук тех шагов — гулкий, чеканный, живущий теперь где-то в глубине молчаливой брусчатки.

Она все помнит. Потому и стонет иногда.

Замрешь на ней в тихий день — услышишь.

Он много раз возвращался потом, тот снег. Становясь горячим.

Это он лип к рукавицам, что снимались вместе с кожей с рук артиллеристов под Наро-Фоминском и Малоярославцем.

Царапал и обжигал лица защитников Ржева. Слепил глаза на Дороге жизни, ведущей к блокадному Ленинграду.

А еще набухал кровью — под Москвой.

И забивался в сапоги и выжигал тело до костей под Сталинградом. А потом — поил из проталины возле какой-то безымянной высоты, которую так и не отдали.

И каждый день, каждый миг снег впитывал, отпечатывал, запоминал следы тех, кто шел к Победе. Чтобы потом, растворив их, унести за собой, превратив в нематериальную, но вечную Память.

Снег, что выпадает сейчас в ноябре, тоже обычно сходит. Стекает по стеклам, цепляется за ветви деревьев и кустов, пригибая их к земле, осаждает козырьки подъездов, с которых затем стыдливо сползает рваными, бесформенными хлопьями.

От него не остается ничего — разве что запах мокрой и, кажется, заплаканной земли.

От снега того ноября нет и не могло остаться следов. Не видно на брусчатке и следов тех, кто прошел тут в ноябре 41-го. Многие из них ушли в вечность.

Больше некуда было идти...

В этом ноябре снег тоже выпадет. Горячий снег памяти. Она — не исчезнет.

ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ

Они не прошли

Колонка нашего обозревателя Александра Хохлова

Проводить парады войск после одержанной победы – легко и приятно. Но в 1941-м в столице Советского Союза маршировали солдаты, уходящие на фронт. От Красной площади до передовой было 16 километров. Народ понял: Москву не сдадут. Гитлер приказал захватить Москву до 7 ноября, и именно на этот день было назначено торжественное прохождение по Красной площади немецких войск. В обращении командования вермахта говорилось: «Солдаты! Перед вами Москва! За два года войны все столицы континента склонились перед вами, вы прошагали по улицам лучших городов. Вам осталась Москва. Заставьте ее склониться, покажите ей силу вашего оружия» (далее...).

Изменивший ход войны 

Колонка нашего обозревателя Екатерины Рощиной

Когда я была маленькой, на 7 ноября мой дед-генерал брал меня на Красную площадь — смотреть парад. С тех пор для меня этот день — совершенно особенный праздник. Он никогда не ассоциировался для меня с Великой Октябрьской революцией, но всегда это был День Парада на Красной площади. Может быть, детство так преломляет воспоминания, но я не помню, чтобы в это время была «сухая осень». Это обязательно был мокрый снег хлопьями, сквозь него — с трудом различимые рубиновые звезды (далее...).

И во сне он шел в атаку 

Колонка нашего обозревателя Алексея Зернакова

Я не помню прадеда. Он умер, когда мне был год от роду, в маленькой комнатке большой квартиры на окраине Саратова, где обитали вместе три поколения нашей семьи. Повзрослев, я узнал, что он успел подержать меня на руках, заглянуть в глаза. Говорят, я улыбался и тянул к нему руки. Александр Пятаев прошел три войны. Сначала смуту Гражданской, где его мотало по стране — от Кубани до Сызрани. Потом холода Финской, где едва не погиб. Потом огненные годы Великой Отечественной. Уволился в запас в звании капитана. И всю жизнь оставался верен себе. Взяток не брал, был убежденным коммунистом и никогда не ругался матом (далее...).