Живая, жгучая память. Василий Гроссман был свидетелем событий на южном участке фронта

84 года назад, 8 апреля 1942 года, начались восстановительные работы в Ясной Поляне: усадьба Льва Толстого подверглась оккупации и разграблению в октябре-декабре 1941 года, когда фашисты рвались к столице. Незадолго до вражеского вторжения там побывал писатель Василий Гроссман (1905-1964), служивший в то время военным корреспондентом. На фронте он вел записные книжки, в которых отразились впечатления и от самого драматичного периода Московской битвы — отступления советских войск.

В августе 1941 года Василий Гроссман был мобилизован в армию и до самой Победы служил корреспондентом «Красной звезды». На фронте он вел записные книжки. В одной из них запечатлено его краткое пребывание на театре военных действий Московской битвы — на самом южном его участке, в Тульской области, в октябре 1941 года.

После войны Василий Семенович обнаружил, что заметки, сделанные простым карандашом, почти невозможно разобрать. Поэтому супруга писателя, Ольга Губер, перепечатала их под его диктовку. Не привнес ли при этом Гроссман в повествование задним числом некоторую литературность (она местами бросается в глаза) — вопрос открытый. С этих машинописей заметки и стали публиковаться, уже после смерти автора.

Часть записей, относящихся к Битве за Москву, была впервые обнародована в 1966 году в сборнике «Литературное наследство» (том 78, книга 2), а другая часть — в журнале «Вопросы литературы» (1968, № 5). Дат в тексте нет, и как должны располагаться друг относительно друга эпизоды из двух публикаций, неизвестно. Мы расставляем их так, как сделано в сборнике Гроссмана «Годы войны» (М., 1989), составленном его дочерью Екатериной Васильевной, — возможно, она владела нужной информацией.

«Рухнула жизнь»

«Я думал, что видел отступление, но такого я не то что не видел, но и не представлял себе. […] Машины движутся в восемь рядов, вой надрывный десятков одновременно вырывающихся из грязи грузовиков. Полем гонят огромные стада овец и коров, дальше скрипят конные обозы, тысячи подвод, крытых цветным рядном, фанерой, жестью, в них беженцы с Украины, еще дальше идут толпы пешеходов с мешками, узлами, чемоданами. […]

Вечером из-за многоярусных синих, черных и серых туч появляется солнце. Лучи его широки, огромны, они простираются от неба до земли, как на картинах Доре […]. В этих широких желтых лучах движение — старцев, женщин с младенцами на руках, овечьих стад, воинов — кажется настолько величественным и трагичным, что у меня, минутами, создается полная реальность нашего переноса во времена библейских катастроф».

«Ночевка за Белевом у молоденькой учительницы. Она […] бросает дом и […] просит посадить ее на грузовик, мы согласны. Я зову нашу полуторку: «Ноев ковчег» — сколько десятков людей мы уже вывезли из потопа, наступающего с запада!

В последнюю минуту мы заходим в милую комнатку уже сидящей в машине девушки, […] и чистим кремом для лица сапоги, вместо тряпочки пользуемся беленьким воротничком. По-видимому, этим мы хотим самим себе подтвердить, что рухнула жизнь».

«Вам бензин пригодится»

«Такой грязи никто не видел, верно: дождь, снег, жидкое бездонное болото, черное тесто, замешенное тысячами тысяч сапог, колес, гусениц. И опять все довольны: немец увязает в нашей адской осени — и в небе, и на земле. Во всяком случае, мы выскочили из мешка — завтра вылезем на Тульское шоссе».

Деревня под Тулой, домики кирпичные. […] В избе, в холоде и мраке, сидит семидесятилетняя старуха […]. История ее такая: дочь, московская фабричная работница, привезла ее в деревню к сыну, оставила и уехала обратно в Москву. Сын ее, председатель колхоза, переселил ее в эту полуразрушенную хату — сноха ни в какую не захотела жить со свекровью. Сноха же запрещает сыну помогать матери, и она живет с подаяния добрых людей. Изредка сын, тайно от жены, приносит ей то немного пшена, то картофеля. […]

Со щедростью царицы она отдала нашей замерзшей ораве все без остатка запасы свои: десяток полешек дров, которые должны были ей хватить на неделю, горсть соли […] (а мы уж хорошо знаем, как бабы в деревнях жадны к соли), отдала нам полведра картошки, оставив себе не более полудесятка картофелин, отдала подушку, мешок, набитый соломой, рваное свое одеяло.

Принесла лампочку и, когда шофера хотели налить в нее бензину, не позволила этого сделать: «Вам бензин пригодится», — и принесла крошечный пузырек, где хранился у нее заветный «запас» керосину […]. Если мы победим в этой страшной, жестокой войне, то оттого, что есть у нас такие великие сердца в глубине народа. […]

Отдали ей утром все запасы наши, а шоферы, охваченные исступлением добра, ограбили всю округу, натащили ей столько дров и картофеля, что хватит до весны».

«Все это стало едино»

«Ясная Поляна. В доме предотъездная злая лихорадка*: со стен сняты картины, книжные шкафы пусты, со столов сняты скатерти и посуда, а в кабинете книги и журналы. Кровати стоят пустые, и с них сняты простыни, подушки, одеяла. В прихожей и в первой комнате нагромождены ящики, уже забитые, готовые к отправке.

Я бывал в Ясной Поляне в тихие, мирные времена. […] И вот сейчас я почувствовал совсем по-иному, что это не музей, а живой дом, […] что и он пустился в тяжелый путь, под дождем и снегом, по не имеющей края и конца дороге, вместе со всей страной, со всем несчастным народом. […] И с поразительной силой я вдруг почувствовал — вот они, Лысые Горы, вот он выезжает, старый, больной князь […]. Семья Болконских и писавший о них свой выдуманный рассказ Толстой, та война и эта — все это стало едино. […]

И когда вышла Софья Андреевна**, накинув на плечи пальто, женщина с лицом своего деда, вышла, поеживаясь от холода, спокойная и удрученная, прошла по комнатам, вышла со мной в сад, то я снова не мог различить, кто она — княжна ли Марья, в последний раз идущая перед приходом французов по саду в Лысых Горах, внучка ли старого графа Толстого […]. Но, конечно, ни о чем таком мы не стали говорить. Мы говорили о том, что секретарь обкома обещал дать вагоны для вывоза вещей, и удастся ли это сделать теперь, когда немцы так близко и так стремительно движутся вперед. Мы вспомнили Москву и друзей, которых уже нет, и помолчали, думая о их печальной судьбе. […]

— Пойдемте на могилу, — сказала Софья Андреевна. […] И вот могила. Это чувство очень трудно передать […]. Это чувство объединения смерти и жизни, одиночества мертвого и его связи, живой и нерушимой, со всей нашей горькой сегодняшней жизнью, забытости этого засыпанного сухими кленовыми листьями холмика земли и живой, жгучей памяти. […] И просто ужасно думать, что через несколько дней к этой могиле, громко разговаривая, подойдут немецкие офицеры, […], не дай бог Толстой услышит […].

И вдруг воздух наполняется диким воем, гудением, свистом — это над могилой идут на бомбежку Тулы «юнкерсы» в сопровождении десятков «мессершмиттов». А через минуту с севера слышен треск, десятки наших зенитных пушек бьют по немцам, трещат пулеметные очереди «мессеров», и земля дрожит, колеблется, чугунно ухают бомбы, которые сваливают «юнкерсы». А мы молча возвращаемся, как молча пришли и стояли здесь. Прощаемся, Софья Андреевна целует меня в лоб, и я целую ей руку — и заплакал.

Тула охвачена той смертной лихорадкой, мучительной, ужасной лихорадкой, что видели мы в Гомеле, Чернигове, Глухове, Орле, Волхове... Неужели и Тула? […] Корреспонденты уже обжились в гостинице, некоторые завязали блиц-романы. […] Ночью связались по телефону с редакцией, редактор приказал ехать в Москву. […] Всю ночь не спал — неужели увижу Москву?».

«Нам дан жесткий срок»

«Москва. Баррикады на дальних подступах, на ближних подступах, в самом городе, особенно на окраинах. Брились со всеми онерами*** на Серпуховской площади, в роскоши, публика нежна, уступает очередь, спрашивает о войне. Не заезжая домой, поехали в редакцию […].

Редактор встретил нас в штыки. Почему не остались в штабе Брянского фронта? «Нам приказано было выехать, мы и выехали позже всех корреспондентов». — «Почему не писали о героической обороне Орла?» — «Потому что Орел не обороняли». — «Все. Можете идти. Завтра в шесть часов утра вы […] вновь поедете на фронт…».

«Ночевал дома. […] Говорили с папой о самой тяжкой тревоге моей, но об этом не писать, — это день и ночь в сердце. Жива ли? Нет!**** Я знаю, чувствую».

«Утром приехали за мной товарищи. Выехали утром на то же шоссе, по которому вчера приехали в Москву. […] Мчались без отдыха через Серпухов, Тулу. Погода ужасная. Октябрь, снег, дождь, резкий ветер. Мы лежим в кузове, жмемся друг к другу. Ночь, но мы продолжаем мчать и ночью, в Москве нам назвали пункт, где расположен штаб танкового корпуса: «Старухино». Едем, едем без конца. Вскипела вода в радиаторе, останавливаем машину, набрать из кювета воды […].

Вдруг из-за березки выходит красноармеец, он сипло спрашивает: «Куда?». Говорим: «В Старухино». «Обалдели, что ли?» — спрашивает он. Там, оказывается, уже со вчерашнего дня немцы*****. «Я в боевом охранении стою, тут передний край, вертайте скорей, пока немец не заметил, вон он».

Ну мы, конечно, «вертаем», если бы не закипела вода в радиаторе, то наша корреспондентская деятельность тут бы и кончилась.

В страшном мраке и в страшной грязи ищем штаб. Наконец нашли. В тесной избе жарко, душно, синий дым, нас сразу после 14-часовой дороги разморило от тепла, валимся с ног от желания спать, но времени нет, начинаем расспрашивать командиров, читаем политдонесения, все это как в тумане.

На рассвете, не отдохнув, садимся в грузовик и снова на Москву, нам дан жесткий срок. Приехали в редакцию к вечеру. Сели писать корреспонденции. Чтобы не заснуть, курим беспрерывно и пьем чай. «Отписались», как говорят журналисты, сдали материал. Ни строчки из него редактор не напечатал…».

КСТАТИ

Василий Гроссман присутствовал в Сталинграде от первого до последнего дня уличных боев.

На мемориале «Мамаев курган», открытом в 1967 году, высечена цитата из его очерка «Направление главного удара» (25 ноября 1942 года): «Железный ветер бил им в лицо, а они все шли и шли вперед, и снова чувство суеверного страха охватывало противника: люди ли шли в атаку, смертны ли они?».

ДОСЬЕ

Василий Семенович (Иосиф Соломонович) Гроссман родился 28 ноября (14 декабря) 1905 года в Бердичеве, Украина. Окончил химическое отделение физико-математического факультета 1-го МГУ (1929). Работал по специальности на Донбассе и в Москве. Первый заметный литературный успех — рассказ «В городе Бердичеве» (1934). Первая книга — «Счастье» (1935). Прошел с армией всю войну, Победу встретил в Берлине в звании подполковника интендантской службы. Был среди первых советских корреспондентов, вступивших в освобожденные концлагеря Майданек и Треблинка. На военном материале написаны «Сталинградские очерки», повесть «Народ бессмертен». В 1950-1959 годах работал над эпическим романом «Жизнь и судьба», содержавшим размышления о природе тоталитаризма. Рукопись была изъята КГБ. Потрясение приблизило кончину писателя, наступившую 14 сентября 1964 года. Роман был впервые опубликован в 1980 году в Швейцарии, а в СССР — лишь в 1988 году.

* 9 октября 1941 года часть экспонатов и документов из Ясной Поляны была отправлена в Томск.

** Софья Андреевна Толстая-Есенина (1900-1957), внучка Льва Толстого, вдова Сергея Есенина, в 1941 году — директор Ясной Поляны.

*** В переносном смысле — «лучшим образом», в буквальном — «имея все козырные карты» (по-французски — «honneurs»).

**** Мать Гроссмана, Екатерина Савельевна (1872-1941), осталась в Бердичеве и погибла во время оккупации.

***** Деревня Старухино Тульской области была захвачена 24 октября 1941 года.