Философ Андрей Фурсов: Русскую народную правду одолеть не смог никто
В очередном выпуске «Авторского дискурса» мыслями о прошлом, настоящем и будущем страны, а также о теме национальных традиций, идеологии, «особого пути» и места России в современном мире рассуждают писатель, главный редактор журнала «Роман-газета», обозреватель «Вечерней Москвы» Юрий Козлов и видный философ, директор Института системного стратегического анализа Андрей Фурсов.
Вопрос поиска места нашей страны один из самых обсуждаемых не только в научных, но и в самых что ни на есть народных кругах. Пушкинский вопрос «Куда ж нам плыть?» по-прежнему волнует общество.
— Юрий Козлов.: Андрей Ильич, среди современных философов, историков, политологов вы известны как сторонник жесткого анализа, не оставляющего места утешительным иллюзиям относительно ожидающего нас будущего. Как правило, подобные анализы опираются на теорию, претендующую на знание, понимание, а иногда и управления законами мироздания. Немецкие национал-социалисты рассматривали мировые процессы под углом расовой теории. Коммунисты — марксистской версии исторического материализма. Либералы — веры в «невидимую руку» демократии, рынка и свободы, которая сама все расставит по своим местам. Есть ли сегодня в мире теория, претендующая хотя бы на объяснение происходящих событий? Или же она настолько античеловечна, что ее нельзя открыто обнародовать? Куда движется человеческая цивилизация?
— Андрей Фурсов: Практически все социальные теории так или иначе связаны с одной из трех великих идеологий эпохи буржуазного модерна — консерватизмом, либерализмом и марксизмом. В минувшие после развала СССР десятилетия марксизм и либерализм оказались изрядно скомпрометированными. Осознав это, многие в России вспомнили про консерватизм. Напрасный труд. Консерватизм — тоже прогрессистская идеология, только, в отличие от «позитивных» марксизма и либерализма, «негативная». Консерваторы тоже признавали прогресс как фактор, но относились к нему иначе, чем марксисты и либералы. Они стремились его притормозить, законсервировать. Такой «изнаночный» прогрессизм едва ли лучше «лицевого», скорее даже наоборот.
Как ни крути, единственной идеологией, претендующей на научно-теоретический статус, остается марксизм. Это делает его, особенно в вульгарном толковании, крайне уязвимым, поскольку он попадает под критерии научности. Идеология и наука — разные вещи, но претензии марксизма на научность позволяют отшелушить идеологические наслоения, взять из его теории то ценное, что там имеется. А имеется там немало. Как говорится, не пепел, а огонь. У Маркса мы видим то же самое противоречие, что и у Гегеля, — между методом и системой. Метод позволяет корректировать систему с учетом того, что мы живем в 21 веке и, в отличие от Маркса, знаем финал тех исторических процессов, которые он описывал. Не буду вдаваться в подробности, отмечу лишь, что многое из происходящего сегодня вполне адекватно объясняется теорией Маркса, которая, в отличие от так называемой марксистско-ленинской теории советских (и не только) вульгарных марксистов, не догматична.
Я, например, активно использовал творческое развитие идей Маркса моим учителем, философом Владимиром Васильевичем Крыловым, в таких своих работах, как «Колокола истории: капитализм и коммунизм в 20 веке», «Кратократия: социальная природа обществ советского типа» и других. По Марксу, совершенно очевидно, что капитализм почти умер и мы присутствуем при рождении посткапиталистического общества, только не эгалитарно-коммунистического (путь к нему заблокировали верхушки Запада и СССР на рубеже 1960–1970-х годов), а совершенно иного. В нем главным объектом присвоения оказался не капитал — овеществленный труд, реализующий себя как самовозрастающая стоимость, — а то, что Маркс называл «духовными производительными силами»: информация, психология масс, культура.
Сегодня мы обращаем внимание на негативные тенденции в системе образования, культуре, видим усиление контроля над личностью посредством цифровизации. Это и есть проявления «мягкой», а иногда и жесткой силы нового эксплуататорского общества. То, насколько эффективными они будут, зависит от степени сопротивления людей «новому дивному миру», о котором говорят такие деятели, как Шваб, Харари и прочие. Сам анализ существующих теорий, поиск в них «практического звена», таким образом, превращается в сопротивление, особую форму социальной борьбы. Сначала — мысль, потом — действие. Это закон исторического развития.
— Ю.К.: Древнегреческие философы полагали, что человек — мера всех вещей. Французские просветители добавили, что человек — корень всех проблем. Может быть, мировые трагедии как раз и объясняются изначальным несовершенством человека как «общественного животного»? Римляне считали, что человек должен насильственно понуждаться к добродетели. Иисус Христос верил, что люди могут делать это самостоятельно. Что если в основу цивилизации заложен биологический принцип: человек рождается, живет и умирает. То же самое относится и к человечеству как биологическому виду. Не кажется вам, что идущие сегодня политические и историософские дискуссии — это обсуждение способа самоубийства, который выбирает для себя наша цивилизация?
— А. Ф.: Разумеется, человек несовершенен. Но люди существуют не сами по себе, а как представители того или иного типа общества. Совершенных обществ тоже не бывает, хотя бы потому, что любая биологическая или социальная система иерархична. Следовательно, в нее изначально встроены элементы неравенства и несправедливости. Вопрос в том, насколько эффективно в том или ином обществе работают их ограничители, насколько разделяются различными слоями ценности справедливости и равенства, насколько существующая реальность соответствует этим ценностям. Если с трибун провозглашается социальная справедливость, но верхи нарушают этот принцип, как это было в позднем СССР, то система становится уязвимой.
Мы помним, что так называемая перестройка шла под лозунгами: «больше демократии — больше социализма», «больше рынка — больше социализма». Демонтажа социализма общество не хотело. Речь шла о социализме народном, а не номенклатурном. Под видом народного социализма тогдашнее руководство втолкнуло страну в криминально-компрадорский капитализм полуколониального типа, принципиально отрицающий и равенство, и социальную справедливость.
Окончательно победить зло невозможно даже в самом идеальном обществе. Но его можно и нужно ограничить. Советский эксперимент был единственным в этом роде. Социализм пытался изменить человека в духовном и нравственном плане, не покушаясь на его биологическую природу. А вот западные идеологи нового мирового порядка уже говорят об изменении биологической природы человека, о создании общества, в котором верхи и низы будут отличаться друг от друга как два биологических вида. Это у них называется антропологическим переходом.
— Ю.К.: Андрей Ильич, я внимательно слежу за вашими выступлениями и считаю вас, несмотря ни на что, историческим оптимистом с поправкой на «если». Если возобладает здравый смысл. Если будет правильно понят уровень опасности. Если появится коллективная воля отойти от пропасти. Как вам кажется, возможна ли сегодня идея, способная объединить людей в стремлении выжить, сохранить хотя бы существующий (постоянно убывающий) уровень благосостояния? Или человечество следует уподобить безумцу, идущему с завязанными глазами по натянутому между небоскребами канату. Кто поставил его на этот путь? Кто воплощает в себе зло и сам образ смерти? Откуда эта сила черпает свое могущество и в чем ее выигрыш в случае гибели цивилизации и среды обитания, что неотвратимо случится после ядерной катастрофы. Основа всех мировых религий — вера в чудо. Природа его однако иррациональна. Стало быть, каждый из нас должен сделать выбор между смирением и борьбой. Но как должна происходить эта борьба — на личностном уровне с опорой на традиционные ценности и православную религию или кто-то должен сформулировать для общества «дорожную карту»?
— А. Ф.: Лично я считаю, что сегодняшняя битва за традиционные ценности — это пока еще неявная форма социальной борьбы. Строго говоря, речь идет не о духовных идеалах, не о культуре, а о новой системе социальных отношений. Если в этой борьбе можно использовать православие или другие религиозные системы — ради бога. Но, думаю, для успеха понадобится нечто более рациональное, способное как минимум занять в умах людей ту нишу, которую прежде занимали социализм и коммунизм, как светлое будущее. Я не имею в виду возвращение в прошлое. В истории вообще ничего нельзя реставрировать — ни коммунизм, ни СССР, ни Российскую империю. Нужно нечто принципиально новое, а это (других вариантов история не знает) может появиться только как результат осмысленной социальной борьбы. Ставка велика: каким будет наше будущее; сохранится ли за человеком право быть человеком, а не сконструированным цифро-биотехнологиями существом?
— Ю.К.: С одной стороны, Россия в сегодняшнем мире — провозвестник «особого пути» в духе евразийских идей 1920-х годов. С другой — для европейской (западной) цивилизации, куда исторически относится Россия, она снова, как неоднократно случалось в прошлом, изгой. Враг, которого следует сначала повсеместно (в науке, культуре, спорте и так далее) «отменить», а потом уничтожить. Все годы после развала СССР Россия была сырьевой базой для Европы. Сегодня — для Китая и Индии. Возможен ли, даже чисто теоретически, переход к «особости» на таком экономическом фундаменте? Я знаю, вы критически относитесь к фантазийному мессианству некоторых наших идеологов, что, мол, вот-вот воссияет фаворский свет и Богородица прикроет Россию своим Покровом. Но вопрос «Что делать?» убрать с повестки дня невозможно.
— А. Ф.: При всей риторике «особого пути», о котором заговорили после 2014 года, а еще активнее — после начала специальной военной операции, — Россия, точнее значительная часть ее управляющей «элиты», остается в гравитации нынешней западной парадигмы. Именно западной, а не просто европейской. Одна из крупнейших ошибок — отождествление Запада и Европы. У европейской цивилизации было четыре варианта развития: античный, византийский, западный (католическо-протестантский) и северо-восточный (русский, православный). Я не сторонник евразийства. Россия — географически Евразия, однако исторический субъект, который создал Россию как цивилизацию, — это Европа и только Европа, несмотря на то, что как государство Россия является наследницей Золотой Орды. Замечательный, но не проницательный, в отличие, например, от Грибоедова и Пушкина, поэт Александр Блок ошибался. Мы не скифы и не азиаты, мы европейцы. Надевать на себя скифскую шапку и азиатский халат, уступать Западу нашу европейскую принадлежность глупо. Европейского Запада больше нет. Через одно-два поколения он даже этнически перестанет быть европейским.
Россия — не Запад, но и не Восток. По ряду параметров у Запада и Востока больше сходства между собой, чем у России с ними по отдельности и вместе взятыми. В начале нашего века группа американских (главным образом) исследователей под руководством Калева Леетару реализовала проект Gdelt. В суперкомпьютер была загружена вся возможная научно-исследовательская информация по истории семи стран — США, Великобритании, Франции, Германии, России, Китая и Японии в период с 1801 по 2000 год. Целью было выяснить, насколько реальное историческое развитие этих стран соответствует эмпирически определяемому коридору их возможностей. Через несколько лет работы, подсчетов, конструирования концептуальных моделей выяснилось, что развитие шести стран полностью соответствует норме вероятности их исторической траектории. Россия оказалась исключением. С точки зрения моделей, обобщающих эмпирический материал, ее развитие определили как невероятное. Было решено дополнить исследование материалами по еще одной стране — Османской империи, Турции. Предполагалось, что у нее обнаружится сходство с Россией. Не получилось. Турция стала седьмой в общем списке. Россия осталась в одиночестве.
Я все же думаю, что у Запада, у Китая, а также у не попавших в проект исламских стран, у Индии — тоже свой особый путь. Россия в этом плане не исключение. Ее исключительность в другом, она принципиально отличается и от Запада, и от Востока. В России, что бы ни писали вульгарные социологи, никогда не было в строгом смысле слова ни азиатчины, ни (термин Александра Зиновьева) западнизма. Был их уникальный синтез, тяготеющий не к национальной ограниченности, а к универсальности. Отказываться от этого — все равно что отказываться от русскости. Наша обобщенная национальная традиция, в отличие от западной, не монологична, а диалогична. Другое дело, что ее нужно развивать в соответствии с запросами времени, но это уже вопрос техники.
Я действительно сдержанный оптимист. В основе моего сдержанного оптимизма осознание двух фактов, которые я не просто понимаю, а хорошо чувствую как русский человек, закаленный как позитивным, так и негативным жизненным опытом. Факт первый: у нас исключительно высокий болевой социальный порог. Когда в начале 1990-х годов я жил в Америке, а в 1994-м вернулся в Россию и пережил вместе с моим народом 1990-е, я очень хорошо понял: если бы на США свалились наши 1990-е, страну разорвало бы так, что инспирированное байденовской администрацией движение BLM показалось бы цветочками. Факт второй: сложность русского общества, в отличие от западного, не в формальных институтах, а в неформальных социальных и личностно-культурных связях.
Недостатки систем управления у нас компенсируются неформальными связями, которые позволяют адаптироваться к любым ситуациям по принципу отношения народа к начальству: «А бумажечку твою я махорочкой набью». Недаром Андрей Платонов писал, что русский человек — это человек двустороннего действия, и в обоих случаях окажется цел. Это ни в коем случае не приспособленчество и не пресмыкательство перед властью. Это выстраданное веками поведение человека как элемента системы. Эту народную русскую «правду» не победили ни татаро-монголы, ни крепостное право, ни царизм, ни революция, ни развитой социализм, ни вернувшийся капитализм. Это — родовая константа нашей истории, тем мы и страшны Западу. Вот пусть и боятся. Как говорил герой пушкинской поэмы: «Я еду, еду, не свищу, / А как наеду, не спущу!».
ДОСЬЕ
Андрей Ильич Фурсов родился 16 мая 1951 года, в городе Щелково Московской области. Советский и российский историк, социальный философ. Кандидат исторических наук (1986). Заведующий отделом Азии и Африки (1990–2017) и член Ученого совета (до 2017-го) Института научной информации по общественным наукам РАН. В 1997–2006 годах директор-организатор Института русской истории РГГУ. С октября 2008 по июнь 2011 года заведующий кафедрой общественных наук Высшей школы телевидения МГУ имени М. В. Ломоносова. Директор Центра русских исследований Московского гуманитарного университета (с 2007 года). В 1995–1996 годах в соавторстве с историком Ю. С. Пивоваровым подготовил ряд работ, в которых разрабатывается концепция «системы русской власти».