Режиссер Владислав Рытков: Надо воспринимать реальность такой, какая она есть
В 2025 году в российском прокате было 44 фильма о специальной военной операции, заявила директор департамента кинематографии и цифрового развития Министерства культуры РФ Анна Ярина. Документальную ленту «Приграничье» Владислава Рыткова, которая выйдет в прокате в этом году, показали на конкурсе Московского международного кинофестиваля. «Вечерняя Москва» поговорила с режиссером.
Фильм «Приграничье» рассказывает о событиях в Курской области. Снимали его в начале 2025 года. А монтировали под композицию-реквием, сочиненную для картины Иваном Ярчевским и Даниилом Цовиным. О документальном кино поговорили с его режиссером Владиславом Рытковым.
— Владислав, зачем вы снимаете свое кино?
— Мне всегда хотелось своими фильмами делать что-то полезное для людей. С развитием текущих событий у абстрактного желания появились конкретные адресаты — хочется сделать что-то для наших бойцов на СВО. Здесь не может быть никакой другой мотивации. Если человек это делает, чтобы покрасоваться, ради денег или карьеры, он обречен на внутреннюю гибель. Наш оператор Станислав Амбарцумов — отец троих детей, который мог бы отрабатывать смены в игровых проектах и спокойно сидеть дома, не отсвечивать. Но он собирается и едет, рискует жизнью. Вопроса «зачем» ни у кого из команды не возникает.
— Кто в нее входил на «Приграничье»?
— Состав стандартный: режиссер, оператор, звукорежиссер и продюсер. Вышло, что операторов было трое: кроме Станислава материал снимал я, а в последствии и наш ассистент Виктор Кирчев взял в руки камеру и ездил с нами на передовую. Он оказался парнем небоязливым и талантливым, сейчас как главный оператор снимает фильм про войсковых священников «Сберегающий истину».
— С какими чувствами вы заходили в Курскую область и выходили оттуда?
— Заходили в рабочем режиме: приезжаем — снимаем, без ожиданий. А в процессе съемок стало тоскливо. Открылось много вещей, которые мы и так знали, но, когда видишь их своими глазами — это совершенно другое ощущение, с которым ты потом возвращаешься домой, оно продолжает в тебе жить. Жалко пацанов. Жалко наших людей. Хочется, чтобы все это как-то разрешилось. Но просто остановиться не вариант — нас тогда растопчут. Вы видите, что происходит — враг дроны в Москву направляет, делает целями мирное население. Если наши парни не будут там стоять, погибать, защищать нас, все это очень быстро от границ перекочует вглубь России. Я убежден, что это война на уничтожение нашей самоидентичности. Так, Украина взяла и по-быстрому отменила православную церковь. Кажется, странный поступок. А на самом деле для них это чуть ли не главное — оторвать людей от их корней.
— Когда возвращаешься, насколько ощутим контраст?
— Весьма ощутим. И это ужасное чувство того, что здесь никто и не знает о том, что происходит там. Жизнь идет своим чередом, по Москве летают ламборджини, все тусуются. И если это мне тяжело, то каково парням, которые там целыми днями, условно, в грязи валяются, а возвращаются сюда, и здесь будто никто об этом слыхом не слыхивал. Но можно ли судить людей за то, что они ничего не знают? Мне кажется, нет. Потому что, а что мы сделали для того, чтобы они об этом узнали? У нас Верховный главнокомандующий Владимир Путин говорит: нужно показывать документальные фильмы. А почему этот приказ не исполняется? Мы исполнить его готовы, кино сделали. Теперь дело за теми, кто находится здесь и имеет силу донести это кино до зрителей, внести свою лепту в то, чтобы наше общество начало потихоньку исцелялся и возвращаться к самому себе, к своим корням, через подвиг наших парней.
— Где можно будет увидеть ваш фильм?
— Сейчас мы ездим с ним по фестивалям. И ведем переговоры с прокатчиком — хотим, чтобы люди увидели «Приграничье» в кинотеатрах. Потом думаем отдать его на платформы.
— Труден путь к зрителю?
— Проблема с продвижением есть. С одной стороны, существует позиция: «Зачем тревожить мирное население?» Но, если сравнить онлайн-кинотеатры наши и зарубежные, то на период 2022-2024 года, на наших платформах было около трех-четырех игровых фильмов об СВО, и будто ни одного документального, пока не вышел сериал «У края бездны» Максима Фадеева. А с той стороны — порядка 80 документальных лент на эту тему, поддержанных ведущими мировыми платформами. Зачем они это делают и тратят огромные бюджеты? Ответ прост: если население не видит, что происходит, оно не понимает, за что идет сражение. Сейчас же как: если не снято, значит не было. А нашим людям важно понимать, что там творится, за что воюют парни. В 40-х при битве за Москву работало более 10 фронтовых киногрупп и был сделан фильм «Разгром немецких войск под Москвой». Картина стала вневременным эмоциональным документом для людей, которые хотят понять, что происходило тогда. Когда мы выбираем тактику замалчивания, в чем-то выигрываем, но глобально проигрываем в битве за сердца людей.
Еще большим минусом для таких фильмов является огромное количество средней руки новостных сюжетов и то, что порой за документальные фильмы выдаются полуторачасовые спецрепортажи. Бизнесмены, да и простые зрители, воспринимают это так: «Опять какие-то люди, которым это не особо интересно, что-то склепали. Зачем мы будем это смотреть?». К тому же, на такие ленты нет хорошего финансирования, а значит тяжело привлечь к их созданию суперспециалистов, в основном участвуют добровольцы. И по продвижению, взялся бы за «Я иду домой» крупный прокатчик — я думаю очень многие захотели бы его посмотреть.
— Полагаете, у ленты есть коммерческий потенциал?
— Да. Это не правда, будто зритель не хочет ходить на такие фильмы. Он просто не знает о них. У нас было много показов прошлого фильма «Я иду домой» в разных городах страны. В том числе, мне удалось показать его в своем родном городе Комсомольске-на-Амуре. Во время проката мы договорились с мэром, чтобы он оказал ленте информационную поддержку, а с директором кинотеатра о том, чтобы пустили трейлер фильма. В результате, за первые выходные «Я иду домой» собрал кассу больше, чем «Капитан Америка» за месяц.
— От документального и игрового кино эффект разный. Так, в вашем фильме незахороненные люди шокируют, а в художественном кажутся частью картинки. Как рождается художественный образ в документалистике?
— Знаете, после «Я иду домой» ко мне часто подходили зрители и говорили, что при его просмотре в какой-то момент они забывали, что это документальное кино. Воспринимали как игровое, а потом понимали, что все реально, и от этого становилось еще тяжелее.
Метод заключается в том, чтобы следовать за реальностью. Ничего не выдумывать, а воспринимать ее такой, какая есть и стараться заметить в ней нечто большее, чем мы привыкли видеть в новостях или в повседневности. Например, парень идет на передовую, рискует жизнью — казалось бы, тут все понятно. Но за этим же что-то стоит! За этим есть и архетип, и исторические параллели, и воспитание, которое передавалась поколениями…. Ведь именно воспитание заставляет его бросить все и пойти служить, быть готовым отдать жизнь.
А есть другие люди, которые этого воспитания лишены, они собрались и уехали в Казахстан и Грузию, когда только началось СВО. И дело не в страхе — испугались все. Но, разница между людьми в очередях на пропускных пунктах и в военкоматах только в воспитании. Как-то так получилось, что несмотря на то, что в 90-ые воспитание у нас было просто изъято, родители ребят, которые сейчас на СВО, сумели сберечь многовековые традиции, пускай в каких-то других, не до конца артикулированных, форматах. А люди, которые собрались и уехали, или сидят отмалчиваются, или тихо ненавидят все, что происходит, к сожалению, просто были воспитаны другой культурой. То есть, по сути, сами того не понимая, являются гражданами другой страны.
— Можно ли это исправить?
— Можно. Но для этого надо вести жесточайшую информационную войну. Не то, чтобы взять и заставить всех показывать один фильм. Но дать людям выбор: «Вот, у вас есть это. Выберите, посмотрите, и примите решение. Мы не настаиваем». Но, у людей хотя бы должен быть выбор. А чтобы он появился, нужно, чтобы они хотя бы об этом узнали. Тогда и граждан нашей страны в нашей стране станет больше.
— Как изменилась манера ведения боевых действий с 2023 года?
— Война стала более технологичной и опасной. «Я иду домой» мы снимали в 150-20 метрах от противника, могли подходить очень близко к линии соприкосновения. Сейчас ты можешь погибнуть в 20 километрах от передовой, находясь в штабе. Самым трудным стало добираться до места съемок: ты либо едешь на автомобиле или квадроцикле, который всегда под прицелом дронов, либо идешь пешком, что безопаснее, но тогда надо по 16 километров проходить.
Сейчас ребята, снимавшие фильм «Сберегающий истину», где я выступил продюсером, а режиссером — Клим Поплавский, находились в двух километрах от противника в одном из городов, который я пока не могу называть. И это было ужасно — постоянная война с дронами, ты вечно под прицелом, где бы ни был. И снаряды летят не «куда-то», а именно в тебя. И управляют ими другие люди, которые тебя видят. Четверо наших погибло, пока сопровождали пацанов.
— Каково это — жить постоянно под прицелом?
— К этому привыкаешь. Одно дело, когда ты находишься дома. А когда ты там, организм мобилизуется, и ты относишься к этому как к обыденности. Понимаешь, что да, можешь погибнуть, но идешь и делаешь. Понятно, что страх всегда присутствует, и это тяжело. Но, в основном, как бы странно это не звучало, даже весело — видимо организм защищается, и ты шутишь, стараешься максимально не думать об этом, жить обычную жизнь. Как говорят ребята, война — это 90 процентов рутины и 10 процентов боевых действий. Ты там находишься, у тебя свои какие-то внутренние переживания, мысли, заботы, и где-то по пути тебя могут убить. Ты с этим смиряешься.
У нас, кинематографистов, совершенно другая история — мы добровольцы и можем взять и уехать, а у парней такой возможности нет — они подписали контракт. Хотя, и мы понимаем, что за то дело, которое делаем, умереть не страшно — тот материал, который возвращается с нами домой, очень важен, прежде всего, для семей этих парней, а также для людей, которые здесь хотят немножко ко всему этому прикоснуться. Потому что одно дело, когда ты читаешь сводку в новостях или смотришь видео с телефона, а другое, когда перед тобой законченное художественное произведение, которое может погрузить в суть происходящего и позволяет прикоснуться к внутренним мыслям и чаяниям парней.
— Говорят, «не бывает атеистов в окопах под огнем». Это так?
— Дело в том, что там реальность к тебе ближе, чем где бы то ни было еще. Ты очень остро с ней соприкасаешься. Если в мирной жизни думаешь — «Ну, я умру лет в 70 или 80, есть еще время телевизор посмотреть, какие-то планы реализовать», — то тут ты сталкиваешься с самим собой таким, каков есть. Попадаешь в ситуации критические, кризисные, которые тебя испытывают и показывают тебе же тебя настоящего. Кто-то думает — «Я — герой. Я сейчас со всеми разберусь!» — а сам бежит домой с обкаканными штанами, и ему потом всю жизнь стыдно. А кто-то, наоборот, говорит — «Я не знаю, что меня ждет. Не могу ничего обещать. Просто сделаю все, что от меня зависит», — и становится героем, командиром, человеком которого потом уважают поколениями.
И да, когда ты там сталкиваешься с реальностью, осознаешь наличие в ней чего-то большего, чем ты сам, просто кожей Его ощущаешь. Поделюсь личной историей. Когда мы снимали «Я иду домой», я как-то шел по Бахмуту с камерой в руках. Впереди люди, позади, а рядом со мной никого. И мы движемся в сторону передовой, где стреляют, все взрывается. И вдруг я понимаю, что все, что сейчас происходит, — только мое и Бога, наблюдающего за мной. Если меня убьют, родители попереживают, но это пройдет; на похоронах кто-то скажет «герой», но пройдет и это; фильмы, которые я выпущу, забудут.… Когда это понимаешь, приходит осознание, зачем вообще нужна жизнь: чтобы ты делал свой выбор здесь и сейчас, проживал свое сегодня. Осознав это, перестаешь совершать свои поступки с оглядкой на других. И я понял, что вот сейчас иду, и хочу это делать, потому что, если погибну, мне будет не стыдно, я не отступлюсь, не буду об этом жалеть.
— Почему у многих ребят, которые проходят через ужасы войны, возвращаются кто с травмами, кто с ПТСР, так много света в глазах?
— Потому что вся шелуха и все навязанные обществом паттерны поведения с тебя снимаются. Ты становишься таким, каким тебя Господь хочет видеть. Говорят же: учитесь у детей, они непосредственные, настоящие, честные, открытые. А все потому, что они как чистый лист, их Господь такими создал. Это потом уже общество на тебя накидывает всякие «мешки с песком» и говорит каким тебе надо быть, где нужно стоять, как мыслить, чего бояться…. А там, это мое личное наблюдение за ребятами и отчасти за собой, хотя мы, конечно, с ними в одном ряду не стоим, если говорить о том, через что они там проходят, но, тем не менее, у меня есть возможность немного за ними наблюдать, и я понимаю, что через тот ад, через огонь войны происходит очищение души. У кого-то оно происходит только после смерти, кому-то удается очиститься в момент боя, или после того, как бой прошел и испытания уже позади. Но, скажу по себе, что большинство вещей, о которых я раньше переживал, стали для меня неважными. Я понял, что это все настолько не существенно. Ты просто вышел, ты жив, идешь, радуешься, светит солнце — и это все, что нужно. И ты можешь быть собой.
Я думаю, что ощущение света, которое возникает при общении с людьми, оттуда вернувшимися, связано с тем, что они очищены, они какие-то настоящие, честные. Там просто такие испытания, которые не проходят бесследно. И эта плата, которую они отдают своей психикой, своим здоровьем, а у многих ребят, которые вернулись, с этим очень плохо, за то, что взамен они получают то, чего многим за всю жизнь не достичь.
ДОСЬЕ
Владислав Рытков — режиссер, продюсер. Родился 12 марта 1994 года. В 2019 году окончил ВГИК, мастерскую В. И. Хотиненко и В. А. Фенченко. Его фильм «Я иду домой» (2023) получил Гран-при 35-го Открытого фестиваля документального кино «Россия». Короткометражка «Он мой» (2019) была номинирована на «Кинотавр».