Все цвета старости

Социолог Дмитрий Рогозин уже много лет изучает стариков и долгожителей. У него сложился собственный взгляд на то, почему мы так боимся естественного хода жизни и как нам нужно жить в этом стремительно стареющем мире.

Нужно ли бояться старости и почему старость обязательно ассоциируется с бедностью — мы задали эти вопросы социологу Дмитрию Рогозину накануне Дня пожилых людей.

— Дмитрий Михайлович, где заканчивается биология и начинается социальная конструкция: кто решает, что человек стал старым?

— Каждый решает по-своему. И старость у нас разная. Есть старость ведомственная: государство назначает человека старым через пенсионный возраст или, например, через окончание молодости. Сейчас по ведомственному распоряжению молодость у нас заканчивается в 35 лет. Старость отодвинута чуть дальше, и для мужчин и женщин она разная. Женщины живут дольше и в старших возрастах, как правило, чувствуют себя лучше мужчин, но старость им назначена раньше: в 60 лет, а не в 65. Вот такой казус ведомственной старости.

Есть старость биологическая. Ее так или иначе назначают медики, хотя и сам человек к этому подталкивает. Она связана с немощью, с выпадением из экономически активного населения, с невозможностью ухаживать за собой, с различными ограничениями.

Есть старость субъективная, когда человек неожиданно начинает чувствовать себя старым. Здесь два полюса. Есть ощущение старости со знаком минус. Оно самое распространенное в обществе, стигматизированное (процесс присвоения отрицательных черт и характеристик процессу или индивидууму. — «ВМ») и связано с эйджизмом (от англ. age — возраст, дискриминация по возрастному признаку. — «ВМ»): это страх перед немощью, апатией, потерей подвижности.

А есть положительный полюс субъективной старости. Он связан с замедлением жизни, с возможностью смотреть на себя со стороны, с отсутствием спешки. В западном мире это маркируется как счастье, отсюда индексы счастья и благополучия. В восточном мире это спокойствие, возможность созерцать мир и понимать себя.

И, наконец, четвертый тип — старость социальная, то есть определяемая окружением. У нее, в отличие от медицинской и государственной, тоже есть и положительный, и отрицательный полюс. Она похожа на субъективную, но определяется, если говорить нашими категориями, социальным капиталом, социальными связями. В советское время сказали бы «блатом».

Социальная старость связана с институтами, в первую очередь с институтом семьи, то есть с самыми тесными родственными связями. Но также с дружескими и соседскими, а в некоторых профессиях — с крепкими профессиональными связями, например в профессорской среде. Или, скажем, в религиозном, церковном служении: у стареющих монахов, старцев старость проходит в позитивном ключе. Многие стремятся к ним и счастливы просто побыть рядом с каким-нибудь пустынником.

— Мне кажется, что в нашем обществе старость очень стигматизирована…

— Это не так. Россия в этом смысле не так сильно и не так радикально отличается от остального мира. Стигматизация старости есть, но есть и много такого, что связано с уважением. А совсем недавно все кричали из всех углов: «Дайте дорогу молодым! Почему старики заполнили пространство управленческих должностей?». Поэтому да, стигматизация существует, но нельзя говорить, что в России какой-то особый крен в эту сторону.

— Но откуда вообще берется эта стигматизация?

— Старость ассоциируется с бедностью искусственно. Бедность надо определять не только денежными потоками, доходами, но и накопленными сбережениями, инвестициями. И прежде всего старики у нас богаты жилплощадью. Другое дело, что они плохо ею распоряжаются и, как правило, становятся ее хранителями для подрастающего поколения. Если бы существовали безопасные, во-первых, и справедливые, во-вторых, механизмы распределения и перераспределения того, что человек накапливает к старости, мы бы никогда не ассоциировали ее с бедностью.

На мой взгляд, первая и основная причина стигматизации — это отождествление старости с болезнью, с потерей накопленной физической компетентности. К тому же наше общество до сих пор живет в ситуации модерна. Мы живем в линейном времени, и о будущем можем внятно говорить только с точки зрения прогресса.

Если мы что-то планируем или желаем родственникам и друзьям на Новый год, мы всегда желаем чего-то хорошего, светлого, дополнительных успехов. Начинаем заниматься спортом — думаем, как повысить свои показатели, а если они не растут, бросаем. На работе ждем карьерного повышения. Все это прогрессистское мировоззрение, и оно сталкивается сначала с недоумением, а потом с унынием, когда мы видим, что человеческая жизнь идет не по восходящей. Она циклична, и последние годы — это всегда нисходящая линия, потеря мобильности, когнитивных компетенций.

Это и маркирует старость как нечто ужасное, от чего надо бежать. Но связано это не с тем, что там происходит какой-то ужас, а с тем, что мы живем в мировоззрении прогрессиста, стратега, который пытается видеть мир не таким, какой он есть, а таким, каким он нарисовал его в своих прогрессистских планах и фантазиях.

— Видимо, нам придется менять мировоззрение, потому что население стареет. Что можно поменять в обществе, чтобы адаптироваться к этой тенденции?

— Ничего не надо в обществе менять. Первое, что нужно делать, — заниматься просвещением и создавать среду, в которой люди сами будут формировать ценности, не только свои, но и общие, и действовать исходя из них. В первую очередь нужно учить людей и себя видеть ценность в близости, капитал в заботе, себя в другом человеке. Другого пути просто нет. Куда бы мы ни ткнулись, какие бы книжки ни открыли, как бы ни покопались в себе, мы понимаем, что все реальные изменения начинаются с себя.

В этом смысле важен нынешний поворот, или, скорее, усиление внимания к психотерапии, психическому здоровью, самопознанию. В 1990-х был всплеск интереса к эзотерике, в какой-то степени к православию, к мистическим практикам. Сейчас ЗОЖ, культ кофеен, правильное питание, отказ от алкоголя. Все это имеет смысл не потому, что хорошо бы жить правильно и правильно помереть, а потому, что человек пытается найти себя, увидеть этот мир, двигаться к какому-то пониманию. Мы видим это и у молодежи, и у пожилых людей. Вот в эту сторону и надо идти.

— Когда поднимаешь тему старения населения, начинаются разговоры о том, что старики — это нагрузка на экономику.

— Это стереотипы. Старики ничем не отличаются от молодых. Но кроме гуманистических размышлений и банальных ответов о мудрости, о связи поколений, о понимании себя не только как индивида, но как члена рода, сообщества, гражданина — а старость и есть носитель стержня всех этих категорий, в том числе традиционных ценностей, — есть и прагматические, экономические соображения. Старики создают колоссальный рынок. Откуда, по-вашему, такое стремление коммерческого сектора оказывать им услуги, создавать коммерческие дома престарелых, выпускать продукцию? Вся наша медицина как минимум на треть обслуживает людей старшего возраста: препараты, вся лекарственная часть, санатории и так далее.

Старики — это платежеспособный спрос, и нужно отдавать себе в этом отчет. Мы же все время пытаемся загнать их в категорию бедных. Да, вероятность оказаться ниже прожиточного минимума в старости возрастает. Но она возрастает и у мам с детьми, у многодетных семей, у молодежи, которая выходит на рынок труда: у них нет ни жилья, ничего, и большую зарплату им никто платить не собирается. Если мы посмотрим на стариков не как на индивидов, а как на членов семьи, мы увидим разные стратегии.

Бывает, дети оплачивают поездки, бывает, помогают соседи. И это не внешняя помощь, не всегда потому, что болит душа и больно смотреть, как старик мучается. А потому, что он часть тебя. Ты не другому передаешь эти деньги. Точно так же родители одевают детей, вкладываются в репетиторов — они вкладываются в себя, в семью, в свою идентичность. И дети, ухаживая за родителями, вкладываются в то, что можно назвать «мы»: общность, часть чего-то большего, чем частная жизнь, то, за что можно даже отдать жизнь, как за близких, дорогих людей.

Человек так устроен, что в жизни — кто-то чаще, кто-то реже — переживает ощущение близости. Это и есть любовь. То, что делает нас счастливыми и оправдывает вообще все, все потребности. Скорее даже не оправдывает, а аннулирует, как списание долгов. Натворил в жизни много всего, а обнял свою маму, поплакал вместе с ней — и все списалось.

— Почему у нас так мало ролевых моделей — причем не только в России, но и на Западе: хорошая старость воспринимается как молодость только с постаревшим лицом?

— А чего мы хотели, если несколько столетий, с эпохи Возрождения, развивали прогрессизм и всячески культивировали молодость? И сейчас пытаемся. У нас действительно очень часто разговоры о старости строятся по паттерну нескончаемой молодости. Мы восхищаемся теми, кто, как кажется, не изменился. Этот безумный комплимент: «Ой, как молодо ты выглядишь!», «Не стареют душой ветераны» — все это маркеры эйджизма. И преодолеть это очень сложно, потому что это культурные нормы. Это не вина людей, здесь нельзя упрекать: «Что ты такое говоришь?». Мы впитали это через книги, школьную программу, разговоры с родителями.

Но мир меняется. Посмотрите, сколько стало фильмов о старости, в том числе о деятельной. Очень много западных, встречаются и наши, хотя гораздо реже — по пальцам можно пересчитать. Фильмы, где показаны люди с деменцией, с когнитивными расстройствами, живущие в домах престарелых. Все это постепенно раскрывается. Но этому периоду, если говорить о мире, лет 30, не больше. А прогрессистская модель и культ молодости формировались как минимум три столетия. Поэтому нужно просто подождать.

Мы видим не только из фильмов, но и из разговоров с людьми, как в 70 лет влюбляются, как рушатся старые связи и возникают новые. Я не описываю это как нечто сверхпозитивное. Это просто жизнь — с сильнейшими переживаниями, с устремлениями. И самое страшное в старости, как и в молодости, только в молодости это случается гораздо реже, — это успокоенность.

Спокойствие — черта, к которой нужно стремиться. Но не к успокоенности — успокоенность — это отказ от себя, мол, « я пожил, надо дать дорогу молодым. Зачем я нужен? Толку от меня нет».

— Пожилые люди, с которыми вы разговаривали для книги «Старикам тут место», — где они находили новые смыслы?

— Можно назвать два полюса. Один, как ни странно, бедность. Жизнь вообще ироничная штука. Я всегда это повторяю: человек находит смысл и живет за счет того, что содержит многопоколенную семью. Пенсия какой-нибудь бабушки, которой перевалило за 90, порой гораздо выше, чем зарплата дочери, да и дочь уже на пенсии. А там внучки, правнучки, особенно если семьи неполные. Могут быть и накопления. Содержание своей семьи, ощущение собственной нужности, поддержка близких дают мощную мотивацию для жизни.

Например, я встречал женщину, которой на тот момент было 75 лет, а ее маме за 90. Эта женщина в свои 75 лет выглядела почти как девочка: бегала, ухаживала — и видела в этом смысл. Забота о близких дает мощнейший стимул и оправдание собственной жизни, ее осмысленность.

Именно поэтому женщины и живут дольше — не потому, что они здоровее. У них больше здравого смысла и сильнее развит капитал заботы, который накапливается всю жизнь. Мужчины его, как правило, растрачивают, а женщины аккумулируют. Второй — востребованность. Как я уже говорил, есть профессии и сферы деятельности, которые формируют то, что можно назвать Учителем с большой буквы. Стремятся к учителю не только за конкретными советами. Учитель — это пребывание рядом, значимость близости, передача смыслов, в том числе эмоциональных.

Если человек накопил настолько сильный социальный капитал, что его считают учителем, это мощнейший стимул продолжать жизнь, помогать, содействовать, чувствовать ее осмысленность. Это держит очень многих. Поэтому профессора и держатся за работу — не ради денег, в университетах зарплаты часто не такие уж высокие, а благодаря духу учительства.

— А если не сложилось с профессией и семьей?

— До этого я говорил об отвлеченных понятиях. А практический совет, который можно дать, — это движение. Как мне говорил один старик: «Мое сердце — это мои ноги. Пока я хожу, я живу. Вы, молодые, можете, когда заболеете, полежать в постели. А я даже с температурой должен встать и идти, потому что знаю: если лягу, то уже не встану». Если эта потребность выработана, человек понимает ее значимость и двигается, а близкие тоже это понимают, что он будет жить и будет толк. Поэтому ходьба — один из базовых элементов профилактики деменции, который должен быть включен в любую программу работы с людьми.

И еще — принятие свободы. Я снова переключаюсь на отвлеченные понятия, но это чрезвычайно важно. Западные исследователи часто обращают внимание на то, что старость — время свободы, освобождения. В среднем возрасте, да и в молодости, мы зажаты в тиски обязательств. Детей тоже все время учат, что хорошо, что плохо, куда нельзя ступать. А в старости это немного отпускает. Человек начинает сам выбирать и принимать ценности, свободно о них рассуждать.

Главное — не бояться этой свободы, потому что люди очень часто привыкают быть несвободными. И когда они получают шанс на самостоятельное мышление, вдруг оказывается, что мыслить нечем. Все стерлось послушанием и исполнением поручений.

А в старости нужно принять и понять, что это большой дар: самостоятельное мышление, поиск, возможность заняться тем, о чем мечтал в детстве, но по каким-то причинам все время откладывал. Это время, когда можно вернуться к себе и своим мечтам.

ДОСЬЕ

Дмитрий Рогозин, заведующий лабораторией методологии социальных исследований Института социального анализа и прогнозирования РАНХиГС, преподаватель факультета социальных наук МВШСЭН и старший научный сотрудник Института социологии РАН, автор книги «Старикам тут место».