Очереди за табаком, холод в квартире и обходы милиции: как москвичи жили в октябре 1941 года
85 лет назад, 18 ноября 1941 года, газеты сообщили, что девяти дивизиям присвоен статус «гвардейских». Новость занес в тетрадь Николай Вышеславцев (1890–1952) — известный художник, некогда возлюбленный и адресат стихов Марины Цветаевой. Всю войну он оставался в столице и вел дневники: в них отразились работа над агитационными рисунками, бытовые трудности, слухи и надежды. Дневники Вышеславцева хранятся в Главном архивном управлении Москвы, и многие их фрагменты никогда не публиковались.
Всю войну Николай Вышеславцев работал по заказам издательства «Советский график», Наркомата связи и фронтовых газет. Рисовал портреты, плакаты, оформлял листовки, почтовые марки и конверты. Популярны были его открытки «Вести с фронта», «Партизаны», «Проводы сына».
С 1924 года Николай Вышеславцев был женат на Ольге Николаевне Баратовой (1898–1995). Однако жили они порознь. Николай Николаевич ночевал и работал в своей квартире в Леонтьевском переулке (советское название «улица Станиславского» он не признавал), служившей также мастерской и библиотекой. А к жене в Кривоарбатский переулок каждый день ходил обедать и отдыхать — отсюда постоянные записи вроде «К О.Н. на Арбат».
У Ольги Николаевны был сын от первого брака Вадим Баратов (1924–1943) и воспитанница Виктория Мальцева, родившаяся 19 декабря 1926 года. К Вадиму и «Вите» художник относился по-отечески.
Дневники Николая Вышеславцева, хранящиеся в Главном архивном управлении Москвы, публиковались только фрагментами. Мы приводим и такие записи из тетради за 1941 год (фонд Л-208, опись 1, дело 66), которые еще ни разу не были напечатаны.
Делал наброски для портрета
23 сентября. «К 9 утра на Басманную. Урок рисования. <…> После урока делал наброски для портрета Сталина <…>
На Арбат. Обедаем, потом чай. Времени уже много, я собираюсь уходить, но неожиданно — тревога <…> В начале тревоги я смотрел в окно на черные массивы домов. И на самом верху одного из зданий внезапно вспыхнул яркий свет, вспыхнул, погас, опять вспыхнул и погас и еще. Сигнализация! (После, днем, я установил, что свет давался с чердака одного из домов за Вахт[анговским] театром).
Слухи о Ленинграде, о голоде…».
6 октября. «Звонил Бобров, потом пришел. Вид растерянно-подавленный. Рассказал ужасную новость (для меня, ибо это было известно недели две уже) о Марине Цветаевой, которая уехала с сыном куда-то в глубь Чувашии, рассчитывая на чью-то помощь. Помощи не было, деньги были скоро прожиты, стала судомойкой, потом не вынесла голодовки и нужды…»¹.
14 октября. «В 9 звонил Ситник — относительно портрета. Спешно кончил его и понес к 11-и в «Сов[етское] Иск[усство]». Показал Соколовой. Не одобрила: «Похож, но не героичен, пусть гл[авный] редактор решает» <…> Кто-то принес «утешительные» новости о том, что Москва окружена неприступным кольцом орудий Костикова² <…>
Вечером у О.Н. <…> за окном погромыхивали выстрелы, вдруг специфическое завывание, грохот разрыва, и весь дом заколебался. (Только на другой день рассказали, что это в Парке Культуры упала бомба весом в 1 тонну)».
Черная темнота
16 октября. «Тревога в воздухе и в душе. <…> С О.Н. на Арбат. По дороге заходим в магазины, рыбный, диетический. Везде давка, бесконечные очереди. Все стремятся купить что-либо съедобное, что бы это ни было. Огромные очереди за табаком <…> Метро не работает по неизвестной причине, автобусы, видимо, мобилизовали для военных надобностей. Поэтому на троллейбусах висят (слово подчеркнуто. — «ВМ»), как некогда на трамваях. С трудом втискиваюсь в № 2 и еду в «График». Прихожу — меня как будто ждали. Сразу предложили председательское место <…> Потом отвожу Сорокоумова в сторону, говорим о станках, которые нужно беречь и на которые может быть сделано покушение разрушить. <…>
Должно было быть выступление пред.[седателя] Мос. Совета Пронина в 5, но отложено до 6-и. Втискиваюсь в троллейбус и на Арбат к О.Н. <…> Вместо выступления Пронина сообщается постановление Моссовета до того странное в нашей обстановке <…>, что просто не знаешь, как его понять. Ни слова о войне и условиях войны, просто сообщение, что граждане Москвы должны обслуживаться лучше, нежели последнее время (рестораны, магазины) и учреждения должны лучше работать. За всем же этим порядком должна-де смотреть моск[овская] милиция. Значит ли это, что Москва — невоенный «открытый» город?³ <…>
Большинство эшелонов застряло в пути. Говорят, что Большой театр стоит где-то в поле, причем пришлось даже оставить вагоны <…> Есть слух, что правительство вчера оставило Москву».
17 октября. «Спустился в метро (сегодня работает), проехал в Ленинскую библ[иотеку]. Зал пуст, на громадную площадь 2–3 человека <…> На Арбат. Обед, разговоры за обедом. <…> я застал там соседку по квартире О.Н., некую Ольгу Лазаревну. Она уезжает…, одна, у нее тяжелые вещи. Пришлось помочь ей. Я взял в одну руку два чемодана, в другую узел, беглянка взвалила на себя тяжелый мешок, и мы пошли к троллейбусу. Черная темнота. Дошли до остановки, у меня оттянуло руки, бедная женщина тоже изнемогла под своим мешком. <…> По Арбату проходят грузовики без фар и легковые машины с пригашенным светом. Внутри угадываются чьи-то головы, узлы, чемоданы <…> Пропускаем один троллейбус за другим, все не тот №, который нужен, и все идут только до центра. Ждем уже около часу. Наконец, моя спутница решает не ехать, и мы возвращаемся обратно».
Подвезено вооружение
28 октября. «Пошел в Ленинскую. Только раскрыл книжки — тревога. Собираемся и подземными коридорами, очень длинными, идем куда-то в сторону и вниз — в убежище. Довольно долгое и утомительное сидение там. С собою никакой книги. Достал альбомчик, начал делать наброски — не слишком удачно, отвык! С полчаса порисовал, вижу, подходит какое-то «должностное лицо» — женщина с противогазом. «Гражданин, что Вы делаете… Здесь нельзя рисовать… Я Вам не разрешаю». Не знаю, чем кончился бы наш разговор, но как раз прозвучал отбой, и мы разошлись.
Идем, сдаем книги, и я отправляюсь на Арбат».
8 ноября. «Прошел к себе, потом в горком. Муки все еще нет. Получил карточки на картофель. Прошел затем в «График». Взял заказ на открытку с портретом Ст[алина] литографией. <…> У меня тепло — 9 [градусов]».
9 ноября. «Был Спиридонов, купил у него латвийского кофе пачку (кот[орый] потом оказался суррогатом)».
18 ноября. «Неожиданно пришел сосед по дому, некий Цейтлин, с новостью: домоуправление, допустившее, что часть труб в нашем корпусе полопалась, решило нас из системы отопления выключить, а жильцов переселить. Решаем подать жалобу <…>
Приказом Наркомата обороны образован ряд гвардейских дивизий. Одна танковая. В газетах соответствующие статьи»⁴.
19 ноября. «По-видимому, командование стянуло под Москву большие силы и вероятно также, что подвезено вооружение. Во всяком случае продвижение немцев почти прекратилось. Не в связи ли с этим постоянные налеты на Москву? Последние дни тревога объявляется раз по шесть, по восемь за сутки».
25 ноября. «На Арбате. <…> Легли в первом часу. Около двух часов ночи стук в нашу дверь. О.Н. кидает мне: «Вероятно, обход» и идет открывать. Слышны голоса. Действительно, обход. В комнату входят милиционер и боец, оба очень юные. Не вставая с постели, достаю паспорт. «Ваш военный документ». Достаю тоже. О.Н. объясняет мое присутствие <…> В общем, просмотр был недолог и поверхностен. Вадим так и не проспался».
Наше продвижение продолжается
10 декабря. «После чая сейчас же сел за работу и проработал до 4 ч. Кончил 1 открытку, одну наполовину сделал <…> У нас драма: Вита потеряла карточки».
11 декабря. «После чая кончал открытку. <…> Вита нашла корешки карточек (их подняли в магазине) и «выплакала» себе восстановление их в карточном бюро».
16 декабря. «Наше продвижение продолжается. Но немцы, отходя, ведут ожесточенные арьергардные бои».
17 декабря. «Вчера в газетах и сегодня по радио подробное сообщение о разгроме Ясной Поляны гитлеровскими войсками, сделавшее на меня (так в тексте. — «ВМ») чрезвычайное впечатление, к которому добавилось еще известие о печальной, подобной же судьбе музея Чайковского в Клину. Если это все правда, а сомневаться почти невозможно, то простить и забыть это нельзя».
18 декабря. «После чая выяснилось, что Вадим, который должен был идти с Витой в театр, не слишком этого хочет. Я предложил пойти вместо него <…> Филиал Б[ольшого театра] (б[ывший] Солодовниковский)»⁵. Балет «Тщетная предосторожность». Я ожидал увидеть театр пустым и ошибся, почти все места были заняты.
Много военных, были также привлекавшие к себе внимание английские военные летчики и др. Много молодых людей призывного возраста. Возможно, рабочие военных заводов. Самый балет я посмотрел не без удовольствия, хотя участники и не знаменитости. <…> На кордебалете нашли отражение наши дни, девушкам явно следует подкормиться. Музыка (забыл чья) простенькая, местами приятная. Последнее время все приходилось слушать хрипение радио и потому был приятен чистый звук скрипок и всего оркестра в целом».
Пережили трудные дни
21 декабря. «Когда уже собирался уходить, столкнулся в дверях с женой Федорова Ольгой Ивановной <…> Они в Песках⁶ пережили трудные дни. Были бомбежки, а главное, было ожидание выселения и разрушения дачи нашими отходящими войсками. Кончаловский, кот[орый] живет там же, три раза менял дачу и сейчас, кажется, поселился у Федорова. Жена его сына (испанка) на последнем месяце беременности, пришлось ее куда-то нести на руках версты 2–3, и два старика, Конч[аловский] и Федоров, задыхаясь и останавливаясь по дороге, несли ее на носилках через лес. Плохо с деньгами, даже у Кончаловского».
23 декабря. «От Гржебина услышал <…> о смерти или, вернее, гибели на фронте писателей Шолохова и Фадеева и в Москве в ЦК Афиногенова⁷. Жаль Фадеева, если это правда, и совершенно невознаградимая утрата — гибель Шолохова».
26 декабря. «После кофе и завтрака вышли с Вадимом к Никитским воротам. Там и снялись в шубах, потому что в фотографии (фотоателье. — «ВМ») мороз. <…> пошли в кино смотреть «Юность поэта»⁸, билеты я взял заранее. Фильм дрянной, но в начале сеанса были показаны кадры октябрьского (так в тексте, хотя речь про 7 ноября 1941 года. — «ВМ») парада на Красной площади. Сильное впечатление получил от съемок Сталина. «Ты не человек — ты воля», — вспомнилось сказанное Робеспьеру. Неодолимая сила».
31 декабря. «…купил 1 том Punch⁹ за 1884 год <…> Продавца <…> угостил табаком, чем он был крайне тронут. Нынче щепотка табаку лакомство, ни у кого табаку нет <…>
Перед самым Новым годом в 11:45 слушали речь Калинина, закончившуюся поздравлением. Речь <…> мне показалась любопытной совершенным отсутствием упоминания о наших союзниках и заявлением, что мы ведем борьбу с врагом один на один.
Поздравили и мы друг друга в 12 часов и вскоре легли».
Любопытно
Не позднее весны 1920 года Николай Вышеславцев познакомился с Мариной Цветаевой и стал предметом ее страстного увлечения. Ему адресованы 27 стихотворений, в том числе знаменитое «Вчера еще в глаза глядел…» («Мой милый, что тебе я сделала?»), он не раз упоминается в ее записной книжке. Вышеславцев оформил книгу Цветаевой «Версты», вышедшую в 1922 году, однако в дальнейшем отношений не поддерживал. В 1984 году был обнародован портрет 1921 года работы Вышеславцева, хранящийся в Третьяковской галерее — у написанной тушью женщины цветаевская стрижка, но черты лица немного иные. Его часто выдают за изображение Марины Ивановны, хотя, например, Анастасия Цветаева (1894–1993) наотрез отказалась признавать в нем сестру.
Досье
Николай Вышеславцев родился 12 (25) апреля 1890 года в Полтавской губернии в семье управляющего имением. Учился живописи в Москве, во Франции и в Италии. Участвовал в Первой мировой войне, был ранен. Сотрудничал со множеством издательств, оформлял обложки книг, календари, иллюстрировал художественную литературу и справочники. Автор портретов ряда известных людей. С 1936 года преподавал в московских художественных вузах. После инсульта, случившегося в 1948 году, был частично парализован и до самой смерти, наступившей 12 марта 1952 года, полностью не восстановился.
¹ Марина Цветаева наложила на себя руки 31 августа 1941 года в городе Елабуге Татарской АССР. За пять дней до этого она подала заявление, чтобы устроиться судомойкой в столовую Литературного фонда.
² Боевая машина реактивной артиллерии БМ-13, более известная как «катюша», в конструировании которой активно участвовал инженер Андрей Костиков (1899–1950).
³ То есть город, который ввиду неизбежного захвата отказываются оборонять.
⁴ На самом деле звания «гвардейских» дивизиям присваивались еще с лета 1941 года. 18 ноября был опубликован приказ Наркомата обороны о переименовании в «гвардейские» восьми стрелковых дивизий и одной мотострелковой.
⁵ Сейчас в этом здании на углу Большой Дмитровки и Кузнецкого Моста находится Театр оперетты.
⁶ Поселок под Коломной, где с 1934 года находится дачный кооператив «Советский художник».
⁷ Драматург Александр Афиногенов (1904–1941) возглавлял литературный отдел Совинформбюро, находившийся в одном здании с ЦК ВКП(б) на Старой площади. Погиб 29 октября во время бомбежки.
⁸ Биографический фильм Абрама Народицкого 1937 года о Пушкине. Перед художественными фильмами демонстрировалась кинохроника.
⁹ Английский сатирический еженедельник.