Смелые дворянские девушки играли на флейте, а юноши требовали возврата к русскому костюму

Между тем Грибоедов не жил в Москве постоянно, а для написания комедии собирал материал почти как этнограф. Он провел в Первопрестольной детство, 1 сентября 1812 года уехал в эвакуацию и с тех пор побывал в Москве один раз, в 1818 году, проездом. Пять лет прожил в Персии и на Кавказе, а в начале 1823 года приехал в Москву и поселился в ней на полтора года. Причем не в родном доме (у него были плохие отношения с матерью), а у своего друга Степана Бегичева.

— Грибоедов поставил целью открыть для себя московскую действительность, изменившуюся за одиннадцать лет его отсутствия, — говорит доцент исторического факультета МГУ Екатерина Цимбаева, автор биографии писателя в серии «Жизнь замечательных людей». — Картина повседневной жизни дворянской России естественнее всего выявлялась в Москве.

Увы, нам трудно оценить его старания и весь реализм комедии: многие «говорящие» детали уже непонятны.

Действие происходит зимой 1823 года (скорее всего, в конце) в доме Фамусова. Его прототипом считается особняк Римских-Корсаковых на Страстной (снесен в 1968 году). В первом акте Софья и Молчалин выходят из спальни девушки. Софья описывает их встречу: «возьмет он руку, к сердцу жмет (…) ни слова вольного, и так вся ночь проходит» — но многие ей не верят. Мол, в двух шагах от постели — и ограничиться такими целомудренными ласками?

Но Екатерина Цимбаева указывает: в богатом дворянском доме у девушки перед спальней был кабинет, там она принимала гостей. Там стояло фортепьяно, на котором Софья и Молчалин музицировали («слышно фортопияно с флейтою»). Признание Молчалина «И вот любовника я принимаю вид…» не должно вводить в заблуждение: в XIX веке слово «любовник» могло означать и платонического возлюбленного.

Конечно, для девушки того времени просидеть с молодым человеком всю ночь даже в кабинете — огромная вольность. Но Софья, рано лишившаяся матери, очень независима. Чего стоит хотя бы то, что она умеет играть на флейте: тогда этому учили только мальчиков! «Актрисам следовало бы придавать манерам Софьи некоторую мальчишескую резкость», — советует Екатерина Цимбаева.

О Чацком до сих пор идут дискуссии: можно ли считать его выразителем декабристских идей. Екатерина Цимбаева утверждает, что к моменту окончания пьесы Грибоедов не знал ни одного члена тайных обществ. Да, он общался с будущими декабристами, но только задолго до работы над «Горем от ума» (с членами Союза спасения Трубецким, Якушкиным, Муравьевым — до 1817 года), а также после (сошелся летом 1824 года с руководителями Северного общества Рылеевым, Оболенским, братьями Бестужевыми). Чацкий — просто выразитель идей мыслящей молодежи (которые исповедовали в том числе и декабристы).

К таким идеям относился, например, возврат к национальным традициям, в частности к русскому костюму. Фразу «рассудку вопреки, наперекор стихиям» используют применительно к самым разным ситуациям. А Чацкий описывал фрак («хвост сзади, спереди какой-то чудный выем»), непременную часть «дресс-кода» светских вечеров.

Кстати, о стихиях. Мода начала XIX века, особенно женская, не учитывала особенностей русского климата. Шали, которые красавицы накидывали на оголенные по европейскому образцу плечи, помогали плохо. Александр Герцен писал: «Париж с бесчувствием хирурга целое столетие под пыткою русского мороза рядит наших дам (…) в газ и блонды (шелковые кружева. — Прим. ред.), отчего наши барыни гибнут тысячами, как осенние мухи».

Впрочем, «мода и здравый смысл» — проблема, которая пережила Грибоедова надолго, переживет и нас.