Его знала вся Москва: к столетию Семена Индурского
Если вспомнить, что это были за времена – невероятный по длительности период. Как смог удержаться? (А кто, кстати, сказал, что он пытался держаться за кресло?) Как умудрился прожить жизнь так, что уже много лет его помнят не только старые «вечёрочники», но и простые москвичи, всю жизнь выписывавшие газету, и даже те, кто никогда его не видел и с ним не работал?
При том, что фамилия Индурского всплывает в нашей редакции чаще, чем можно предположить, сходу найти желающих написать о нем оказалось трудно. Но дело было не в том, что этого не хотели. Просто те, кто знал его лично, понимали, что вместить в рамки одной газетной статьи колоссальный мир, микрокосм по имени Семен Давыдович Индурский, нереально. А кто не знал – вроде и права на это не имеет. Сошлись на середине: решили, что соберем воспоминания близких и знакомых, пороемся в газетном архиве. И из обрывков и кусочков, не слишком ровно простеганное, но «соткется» у нас то полотно, которое и нужно.
А тут еще подоспела и книга. Внешне скромный томик «Его знала вся Москва» составил и собрал бывший министр культуры РФ, журналист и писатель Евгений Сидоров. Который – по совместительству, как говорится – приходился Индурскому зятем. Кстати, для осознания масштаба и глубины личности Индурского это весьма примечательный факт: профессионализм – да, но все же человек полностью раскрывается лишь дома, в семье. И если зять пишет и говорит о бывшем тесте с такой благодарностью и любовью – это, верно, стоит дорогого.
…Мои родители выписывали «Вечёрку» много лет. Прочитанные газеты не выбрасывали – их аккуратно складывали в газетницу в прихожей. Сколько себя помню – сквозь прутья сетки на меня смотрело с последней газетной полосы странное слово – «Индурский». Мне, тогда маленькой, оно казалось не фамилией, а неким незыблемо существующим именем существительным. Сейчас я понимаю, что это слово было эпохой – в истории газет и журналистики, в истории города, который Семен Давыдович искренне любил.
История гласит, что Семен Индурский не принимал в «Вечёрку» заметки со словом «вчера». В ту пору совершенно другим были телевидение и радио, не было интернета, и именно вечерняя газета дарила москвичам самую последнюю информацию – только со словом «сегодня». Это и есть – высший пилотаж! Сегодня, когда газета возрождается, это слово опять становится для нас главным. Мы надеемся, вы были бы довольны, Семен Давыдович.
Он родился 15 января 1912 года и умер, прожив 76 лет, в тот же день. Так удивительно замкнулся круг его удивительной жизни. В это воскресенье к его могиле снова придут те, кто не просто чтит его память, а отдает должное человеку-эпохе, живой легенде ушедшего века. Среди них и старые сотрудники «Вечёрки», которым довелось работать вместе с Семеном Давыдовичем и которые приходят сюда неизменно каждый год в день его памяти.
А значит – он с нами. А еще это значит, что газета живет вовсе не один день.
Жанна Авязова, член редколлегии «Вечерней Москвы»
Признаюсь: иногда, как бы между прочим, я говорю молодым коллегам: меня принимал на работу сам Индурский. И не то чтобы похвасталась, но в то же время... Для тех, кто не понимает: Индурский делал профессионалов.
Читал он все, от строчки до строчки. Если на гранке материала появилась резолюция «буль-буль» – Семен Давыдович определил полную непригодность материала. После этого – только в корзину, без вариантов. Если мелким почерком выведено: «Хочу переговорить», – беги в кабинет главного, получишь урок жизни.
Он учил писать просто и лаконично – о сложном. Норма – «этакое эссе» в 40 строк. Объяснял: уставшему после работы человеку не до длинных статей. Так вырабатывался тот особенный стиль вечерней, по-настоящему европейской, газеты, в те времена единственной в Москве и в стране.
Пожалуй, именно в 70-е, в годы «правления» Индурского, газета была так невероятно популярна и любима москвичами. Вне конкуренции по тиражу – до 650 тысяч экземпляров. Больше просто не разрешали, существовал лимит. «Модель Индурского» – минимум политики, максимум городской информации, – строилась скорее интуитивно, но оказалась единственно верной. Благо, «Вечёрке» позволялось чуть больше, чем другим изданиям, –она не была официальным «органом», называлась «газетой горкома КПСС и Моссовета». То есть вроде бы при власти, но не совсем официозная. Когда невозможно было не сообщить народу что-то важное, но не слишком «правильное», информацию отправляли «к Индурскому». Так, только в «Вечёрке» были напечатаны сообщения о смерти опального Бориса Пастернака и неугодного Владимира Высоцкого.
Была в той «Вечёрке» еще одна яркая особенность – в ее авторах числились именитые писатели. В газете избегали лобовой идеологической накачки, обходились без передовиц, но зато своими мыслями о событиях особой важности с читателями делились классики отечественной литературы. Печатались тут в свое время Маяковский, Луначарский, Горький, Шолохов, Алексей Толстой, Катаев, Багрицкий, Зощенко. В своей книге «Газета выходит вечером» Индурский цитировал фразу Маяковского: «Славу писателю делает «Вечёрка».
Своих сотрудников он берег, нежно о них заботился, многим помогал, знал, как зовут не только детей и внуков, но собак и кошек... Не считал зазорным лично пойти на поклон к начальству добиваться каких-то благ для журналистов. Вот и моя семья переехала из небольшой однушки в двухкомнатную квартиру благодаря стараниям Семена Давыдовича, светлая ему память!
Этого ироничного, элегантного человека небольшого роста любили – и побаивались. Мог очень жестко поставить на место. Но при этом никогда не унижал.
Из воспоминаний Бориса и Михаила Румер (США), соседи и друзья
…Мы – родители и трое детей – жили на востоке Москвы, у Абельмановской заставы. В соседней комнате жила семья Индурских. Семен к своим 27 годам успел послужить в армии, потрудиться в районных газетах Московской области и теперь работал в «Московском большевике», где некогда начинал курьером.
Это было легендой здания на Чистых прудах, где в 60-е располагались московские газеты: редактор «Вечёрки», начинавший здесь курьером! Семен работал в военном отделе «Московского большевика», который в 41-м стал прифронтовой газетой. Буквально жил в редакции, и комната его часто пустовала. Ключ Семен оставлял нам, не возражая против мальчишеских визитов. И он сыграл спасительную роль в истории нашей семьи. Сразу после войны наш отец, отсидев первый срок на Колыме, вернулся, как там говорили, на материк.
В Москве ему появляться было нельзя – пребывание тут грозило либо высылкой, либо новым лагерным сроком. Но там была жена и выросшие за десять лет его отсутствия дети. Индурский оставлял нам ключ от своей комнаты – на всякий случай. Понимал ли он, какой это мог быть случай? Конечно. Нравы и законы власти не мог не знать.
Резкий звонок в дверь раздался днем – в переднюю вошли управдомша и двое мужчин в сапогах и синих пальто. «Где отец?» «На Колыме». «Знаем, на какой он Колыме». Прошли в комнаты, раскрыли створки шкафа, заглянули под кровать. В сомнении остановились у соседской двери. «Здесь кто живет?» «Журналист из «Московского большевика» – пролепетала управдомша. «Журналист… – проворчал один. – Знаем мы этих журналистов». Отец стоял за дверью, затаив дыхание. Оперативники недовольно топтались в прихожей, но дверь ломать не стали. Ушли, грохоча сапогами.
Если есть у Семена Индурского грехи (а у кого их нет), пусть они простятся ему на том свете за тот спасший нас ключ. В самые тяжелые годы он проявлял себя по отношению к нам, семье врага народа, безукоризненно, как абсолютно порядочный человек.
Юрий Изюмов, бывший заместитель С. Индурского
В жизни Семена Индурского было немало трудных поворотов. О самом тяжком он обмолвился лишь однажды. Когда в конце 40-х после «дела врачей» начались гонения на евреев, его сократили и нигде не брали на работу. После долгих мытарств он получил скромную должность в издательстве, но при первой возможности вернулся в газету. Газетчик – это не профессия, это судьба.
Герман Бройдо, бывший член редколлегии «ВМ»
Душевная ранимость людей творческих профессий общеизвестна. Но в общей форме. Но в применении к конкретному Семену Индурскому об этом порой забывали даже те, кто работал с ним не один год и пользовался его благорасположением. Чего уж говорить о высоком начальстве!
К его 70-летию был заготовлен текст приветственного адреса. Редактировал его лично член политбюро ЦК, первый секретарь МГК партии Гришин. Эта правка сохранилась в архиве. Товарищ Гришин не просто не любил похвальных слов, он осознавал их опасность. И потому вычеркнул эпитеты во фразе: «вы снискали большое уважение и высокий авторитет» – так, что не стало ни большого, ни высокого.
Конечно, Индурского ценили. Наградили высокими по тем временам орденами, дали почетное звание. Но он-то знал, что и расправиться с ним могут в любой момент.
О чем думал Семен Давыдович в последний день своего рождения, зная, что в редакционный кабинет уже не вернется? Он стоял во главе газеты 22 года из 32 лет работы в ней. Понимал, что перестройка и связанные с ней кадровые новации его не минуют и ждал их. Борис Ельцин за два года своего пребывания на посту первого секретаря МГК КПСС не нашел времени поговорить с главным редактором городской партийной газеты. Это был симптом, понятный для старого газетного «волка»… Но газету Индурского помнят и ценят за то, что она входила в каждую московскую семью как искренний друг.
Наталья Зайцева, бывший главный редактор газеты «Сударушка»
Он смеялся не так уж часто. Улыбался – да, а вот смеяться… Я поначалу думала – как хорошо быть главным редактором. Все тебе приносят, гости приходят, беседы ведут… И однажды я ему сказала об этом. Он улыбнулся своей грустной улыбкой и ответил: «Вот когда станешь им, узнаешь, каково это, хлебнешь». Как в воду глядел…