Счастливчик Деген и его правдивые стихи о Великой войне

У войны — протяжное, гулкое эхо. Оно долетает до нас неожиданно — отражением в судьбах, памятью об искореженных жизнях. Фронтовики говорят, что в них это эхо живет постоянно. Война не умеет отпускать. Встреча с удивительным человеком Ионом Дегеном, на которую отправился наш корреспондент Анатолий Сидоров, доказала это еще раз.

Трижды он поправил меня, когда я по привычке попытался назвать его по имени-отчеству.

Ну, вроде как положено.

— Называй меня Ион, — потребовал просто, но твердо. — Так меня называют генералы, президенты, министры. Я тоже называю их по именам. Мне стоило определенного труда переключить себя на такое панибратство. Ведь передо мной сидел по сути памятник: ас-танкист (на боевом счету которого шестнадцать подбитых танков и один захваченный в плен), вошедший в официальную десятку танковых асов СССР; поэт-фронтовик, стихотворение которого «Мой товарищ, в смертельной агонии» уже вписано золотыми буквами на скрижали советской поэзии о Великой Отечественной войне наравне с легендарными стихами Александра Твардовского и Сергея Орлова; талантливый врач-хирург и общественный деятель, прославившийся конкретной помощью солдатам. Держать дистанцию меня заставляло и то, что «Вечерка» более полувека назад изрядно и несправедливо «приложила» поэта Дегена в одной из своих публикаций. Однако я вспомнил, что во всех молитвах обращаюсь к Господу на «ты», и задал Иону давно выстраданный вопрос, который неизменно задаю всем своим собеседникам-фронтовикам.

«И вечный бой, покой им только снится»

— Ион, ты вернулся из адского рая той войны или так и остался там навеки?

— Нет, не вернулся! — выдохнул он, и в глазах его блеснули слезы. — Вернуться оттуда невозможно. Там же остались лучшие друзья моей жизни: Степан Лагутин, разведчик из Алтайского края, Ростислав Ромашов, командир из Ленинграда, Володя Вовк, Александр Степанян, Александр Гагуа и многие, многие другие, с кем я выпил до дна самую горькую и самую сладкую чашу своей долгой жизни. Если бы не они!..

Рассказы фронтовиков всегда — причудливая вязь воспоминаний, сотканная из реальных фактов. В шестнадцать с половиной лет Ион Деген (Быстрый Ион, как зовет он себя иногда) оказался в самом пекле войны — на передовой. Вначале его приписали к пехоте, потом прикомандировали ко взводу разведки в дивизионе бронепоездов.

После подготовки в танковом училище назначили командиром теперь уже легендарного танка Великой Отечественной войны — Т-34.

Последнее, самое тяжелое ранение, он получил в Восточной Пруссии:

— Когда мы проскочили первую линию траншей и достигли второй, раздалась команда: «Башню — вправо! Бронебойным!!!» Я такую команду не отдавал, — горячится Ион. — Но она прозвучала. Кто ее отдал: судьба, провидение, Господь? Я не знаю. Но мы ее выполнили и, заметьте, запылали сразу, одновременно два танка — мой и немецкий. Выходит, мы одномоментно выстрелили друг в друга…

Как потом выяснилась, рота из двенадцати советских танков по какой-то причине в атаку не пошла. «Тридцатьчетверку» Дегена счастливчика немцы пропустили, а потом подожгли.

Десант на броне расстреляли в упор. Ион, несмотря на тяжелое ранение, выбрался из танка и выжил, несмотря на осколок в мозгу, оторванную верхнюю челюсть, покалеченные ноги и семь пулевых ранений в руки.

— Перед атакой я выпил свою кружку спирта, — говорит Ион, прошивая меня глазами. — Мой стрелок отказался.

Я, говорит, мусульманин, и перед смертью пить не буду.

А я выпил и пошел в атаку. Не пойду, думал, скажут, что вот еврей — трус! Смерть лучше такого позора. И мы рванули… ...Ион сдвигает часы и дает мне пощупать пулю аккурат под ремешком. Показывает на переносице место, откуда он уже после войны «вычихнул и случайно проглотил» осколок. Мне сразу вспомнилась знаменитая строчка Александра Твардовского: «Нам осколки даже в каше попадались иногда. Попадет, откинешь ложкой, а в тебя, так ты — мертвец».

Ион выжил. «Всем смертям назло». После войны окончил медицинский институт и стал хирургом.

«Мой товарищ, в смертельной агонии»

Первое стихотворение «Начало», если верить памяти Иона, родилось у него в июле 1941 года, в обороне на берегу одного из притоков Днестра. Оно почти лирическое. Если можно, конечно, считать лирикой потерю в бою школьного товарища.

Впрочем, война — это форма обычной жизни. Только очень жесткая и жестокая. Но понимание обыденности существования на поле боя придет к Дегену потом и принесет почти всемирную славу.

А пока «Начало»:

Девятый класс окончен лишьвчера.Окончу ли когда-нибудь десятый?Каникулы — счастливая пора.И вдруг — траншея, карабин,гранаты,

И над рекой дотла сгоревшийдом,Сосед по парте навсегда потерян.Я путаюсь беспомощно во всем,Что невозможно школьноймеркой мерить.

До самой смерти будувспоминать:Лежали блики на изломах мела,Как новенькая школьная тетрадь,Над полем боя небо голубело,

Окоп мой под цветущей бузиной,Стрижей пискливых пролетеластайка,И облако сверкало белизной,Совсем как без чернилневыливайка.

Но пальцем с фиолетовым пятном,Следом диктантов и работконтрольных,Нажав крючок, подумал я о том,Что начинаю счет ужене школьный.

Стихов у лейтенанта Иона Дегена было «много, очень много», только «все они… сгорели в танках». Те, что остались, словно впитали в себя не только жар своих погибших братьев по перу, но и той брони, с которой они вместе переплавлялись в Великую Победу.

Вершиной творчества Иона Лазаревича стало, конечно, восьмистишие «Мой товарищ, в смертельной агонии», написанное уже опытным фронтовиком, лейтенантом 2-й отдельной гвардейской танковой бригады. Оно встало рядом с легендарным стихотворением поэта-фронтовика Сергея Орлова «Его зарыли в шар земной», с пронзительными строками Александра Твардовского из поэмы «Василий Теркин» — «На покойничка присядем и покурим натощак».

Признание поэта-танкиста взорвало поэтическую среду той послевоенной эпохи:

Мой товарищ, в смертельнойагонииНе зови понапрасну друзей.Дай-ка лучше согрею ладони яНад дымящейся кровью твоей.Ты не плачь, не стони,ты не маленький,Ты не ранен, ты просто убит.Дай на память сниму с тебяваленки.Нам еще наступать предстоит.

Рассказ о такой «окопной правде» дорого обошелся поэту-фронтовику.

— Наша часть располагалась в районе станции метро «Сокол», на Песчаной улице, — вспоминает Ион Лазаревич. — Я, школьный недоучка, провинциал, на костылях передвигался по столице, изучал ее культурную жизнь. Однажды, выйдя из Третьяковской галереи, увидел вывеску — «Комитет защиты авторских прав». Решил зайти. В помещении услышал очень популярную в ту пору песню «На полянке возле школы». Исполнял ее джаз Эдди Рознера. Я точно знал, что музыку для нее сочинил мой однополчанин лейтенант Григорий Комарницкий, который сгорел в танке.

Но на пластинках фамилия Гриши почему-то не упоминалась. Я и рассказал членам комитета, двум пожилым мужчинам лет сорока, об этой несправедливости. Они с пониманием отнеслись к моему рассказу, но объяснили, что «пластинка разошлась огромным тиражом и теперь очень сложно что-либо исправить».

Постепенно разговор зашел о творчестве танкистов. Собеседники выяснили, что и я пишу стихи и попросили почитать. Начал читать. Они меня остановили. Попросили подождать, вышли на минутку, и через короткое время вся комната заполнилась людьми. Я довольно долго читал стихи. Всем понравилось. На следующий день меня вызвал начальник политотдела полка:

— Так что, лейтенант, стишки пишешь? — спросил небрежно.

— Пишу...

— Сегодня к 18.00 поедешь в Дом литераторов. Туда тебя мой шофер на «виллисе» отвезет (я тогда еще передвигался на костылях, да и руки не окрепли после ранения). Поэтому поинтересовался: — А обратно?

— А обратно — на метро.

Так Ион Деген оказался на поэтических «смотринах» в легендарном ЦДЛ — Центральном доме литераторов. В небольшом зале на выставленных рядами стульях сидели несколько десятков человек. Константина Симонова он узнал, потому что видел его раньше на фотографиях. Он сидел за председательским столиком в пиджаке с орденскими планками. В последнем ряду, у входа в зал, сидел мужчина с обожженным лицом. Ион решил, что это Сергей Орлов, и не ошибся. Симонов представил Иона собравшимся и предложил почитать стихи.

— Прочитав несколько стихотворений, я почувствовал напряжение и враждебность зала, — столько лет прошло, а Ион Лазаревич не может забыть тот поэтический разгром, рассказывает и словно сжимается весь в комок, как перед танковой атакой. — Руководил разносом Константин Симонов. Когда я закончил и сел, началось: ругали так и эдак; возмущались, обвиняли в клевете, в киплинговщине, в апологии трусости и мародерства. Только Сергей Орлов осторожно, беззвучно аплодировал, складывая ладони. Особенно их разозлила строка:

За наш случайный сумасшедшийбойПризнают гениальнымполководца.

Спускаясь в метро, я себе пообещал не иметь дела с этим «литературным генералитетом». По этому случаю я написал потом:

В кровавой бухгалтерии войны,Пытаясь подсчитать убитых мною,Я часть делил на тех,кто не вольныСо мною в танке жить моейвойною.

На повара, связистов, старшину,Ремонтников, тавотомпросмоленных.На всех, кто разделял со мнойвойну,Кто был не дальше тылабатальона.

А те, что дальше? Можно лисчитать,Что их война, как нас, собойдостала?Без них нельзя, конечно, воевать,Нельзя, как без Сибири и Урала.

Их тоже доставал девятый вал.Потери и у них в тылу бывали.Но только я солдатами считалЛишь только тех, кто личноубивали.

Об этом в спорах был среди задир,Противоречье разглядев едва ли.Водитель и башнер, и командир,Мы тоже ведь из танкане стреляли.

Я знаю: аргументы не полныНе только для дискуссии —для тоста.В кровавой бухгалтерии войныМне разобраться и сейчаснепросто...

Похоже, послевоенная часть жизни Иона Дегена, танкиста и поэта, стала бесконечной школой по изучению «кровавой бухгалтерии войны». Он стал хирургом-травматологом, чтобы помогать тем, кого судьба не пощадила. Для избавления от дрожания и слабости израненных рук вязал постоянно веревочные узлы, ходил, словно Пушкин, с тростью, залитой свинцом. Уехав в Израиль, организовал там лечение раненых советских солдат-афганцев. Организовал протезирование легендарному динамовскому вратарю Льву Яшину. Много, много добра людям сделал. Стихи тоже писал, только «жесткий диск на компьютере «накрылся» и они все пропали».

Впрочем, того, что осталось в крошечном сборнике «Стихи из планшета гвардии лейтенанта Иона Дегена» с лихвой хватит на самую весомую поэтическую биографию.

Вместо послесловия

За отвагу в боях Ион Деген был удостоен многих орденов и медалей, а также дважды представлен к званию Героя Советского Союза. Сегодня профессор Ион Лазаревич Деген живет в Израиле. Пенсионер, но продолжает консультировать коллег и занимается общественной деятельностью. Деген известен как литератор, автор книг, стихов, рассказов и очерков о войне. В Москву приехал по приглашению правительства столицы и Юрия Каннера, президента РЕК — Российского еврейского конгресса («Юра — такой человек! Я ему так благодарен за этот подарок! — и слезы на глазах. — «ВМ»). Нынешний визит воина и литератора в столицу — дань памяти героям восстания в фашистском лагере смерти Собибор. Полдня проплакал в музейном комплексе «История танка Т-34» на Дмитровском шоссе в Подмосковье — можно сказать, близких родственников, легендарные «тридцатьчетверки» встретил. Сопровождал его в поездке Степан Орлов, главный коммунальщик и депутат Мосгордумы, дед которого Сергей Орлов тоже был поэтом-танкистом и участвовал в Великой Отечественной войне.

— Не прощаюсь и жду тебя в гости, — сказал мне Ион на прощание. — Мы будем пить прекрасное местное вино (коньяк у израильтян — дрянь!) и говорить сколько нам захочется. Я столько дружеского тепла ощутил сейчас в Москве! Оно дало мне какой-то заряд молодости. За что я очень, очень, очень благодарен москвичам.

В общем, я понял, что старый солдат в моем лице отпустил «Вечерке» ее невольные старые грехи, однажды доставившие ему немало горьких переживаний.

Расстались мы друзьями...

СТИХИ

Из планшета Гвардии лейтенанта Иона Дегена

Воздух вздрогнул.

Выстрел.

Дым.

На старых деревьях

обрублены сучья.

А я еще жив.

А я невредим.

Случай?

Октябрь 1942 года

647-й километровый столб Северо-Кавказской железной дороги

Маслины красивы под ветром.

Сверкают лиловые горы.

Но мрачный отсчет километров

Заметил я у семафора.

Не снится километровый,

Увы, этот столб мне не снится.

Шестьсот сорок семь

до Ростова,

А сколько еще до границы!

Я знаю, что вспомнят когда-то,

Как сутки казались нам веком,

Как насмерть стояли солдаты

Вот здесь,

у подножья Казбека.

...Противны мне, честное слово,

Белесые листья маслины.

Шестьсот сорок семь до Ростова,

А сколько еще до Берлина!

Октябрь 1942 года

Соседу по койке

Удар болванки...

Там...

Когда-то...

И счет разбитым позвонкам

Ведет хирург из медсанбата.

По запахам и по звонкам

Он узнает свою палату.

Жена не пишет.

Что ж, она...

Такой вот муж не многим нужен.

Нашла себе другого мужа.

Она не мать.

Она — жена.

Но знай,

Что есть еще друзья

В мужском содружестве

железном.

И значит — раскисать нельзя.

И надо жить

И быть полезным.

Декабрь 1942 года

***

Я не мечтаю о дарах природы,

Не грежу об амброзии тайком.

Краюху мне бы теплую из пода

И чтобы не был этот хлеб

пайком.

Февраль 1943 года

***

И даже если беспредельно плохо,

И даже если нет надежды жить,

И даже если неба только крохи

Еще успеешь в люке уловить,

И даже если танк в огне

и в дыме,

И миг еще — и ты уже эфир,

Мелькнет в сознанье:

Танками другими

Планете завоеван будет мир.

Лето 1943 года

***

На фронте не сойдешь с ума,

едва ли

Не научившись сразу забывать.

Мы из подбитых танков

выгребали

Все, что в могилу можно закопать.

Комбриг уперся подбородком

в китель.

Я прятал слезы. Хватит.

Перестань.

А вечером учил меня водитель,

Как правильно танцуют

падеспань.

Лето 1944 года

ОБ АВТОРЕ

Анатолий Сидоров – специальный корреспондент «ВМ». Автор очерков о людях, сам неоднократно примеривший на себя разные профессии.