Перед последним отъездом из родного города поэт слушал, как на пианино играют вязальными спицами
То ли дело в Петербурге! Заживу себе мещанином припеваючи, не думая о том, что скажет Марья Алексеевна…» Венчались Пушкины 18 февраля в церкви Большого Вознесения у Никитских ворот и в Москве прожили всего три месяца, уже 14 мая уехали в Петербург. С тех пор поэт бывал в родном городе только проездом или по издательским делам.
27 сентября 1832 года товарищ (т. е. заместитель) министра народного просвещения Сергей Уваров пригласил Пушкина в Московский университет. Они попали на лекцию Ивана Давыдова, заведующего кафедрой русской словесности.
— Вот вам теория искусства, — заявил Уваров студентам, показав на лектора, — а вот и само искусство.
Следующую лекцию должен был читать профессор Михаил Каченовский. Они с Пушкиным заспорили о «Слове о полку Игореве»: Каченовский настаивал, что это мистификация XVIII века. Среди студентов-слушателей был 20-летний Иван Гончаров, будущий автор «Обломова».
«Среднего роста, худощавый, с мелкими чертами смуглого лица… — благоговейно вспоминал внешность Пушкина Гончаров. — Лучше всего, помоему, напоминает его гравюра Уткина с портрета Кипренского. Во всех других копиях у него глаза сделаны слишком открытыми, почти выпуклыми, нос выдающимся — это неверно. У него было небольшое лицо и прекрасная, пропорциональная лицу, голова, с негустыми, кудрявыми волосами».
Другой свидетель оставил менее восторженное описание: «Мопса старая вступила/ С обезьяной в страшный спор:/ Утверждала, говорила,/ Что песнь Игорева вздор./ Обезьяна строит рожи,/ Просит факты указать;/ Мопса рвется вон из кожи/ И не может доказать».
Почти во все свои приезды Пушкин останавливался у своего друга Павла Нащокина. В 1831 году тот жил в Гагаринском переулке, 4, в 1836-м — в Воротниковском переулке, 12, в приходе церкви Старого Пимена. Однажды жена Нащокина Вера пошла к обедне, и Пушкин пошутил на болезненную для него тему супружеской неверности:
— А зачем ты к Пимену пускаешь жену одну?
— Так я же пускаю к Старому Пимену, а не к молодому, — нашелся Павел Воинович.
От Нащокина поэт узнал историю дворянина Островского, который лишился земли из-за тяжбы с соседом и вместе со своими крестьянами стал разбойничать (она легла в основу романа «Дубровский» (1833).
Очевидно, Нащокину адресовано и стихотворение «Новоселье» (1830): Благословляю новоселье,
Куда домашний свой кумир
Ты перенес — а с ним веселье,
Свободный труд и сладкий мир.
Ты счастлив: ты свой домик малый,
Обычай мудрости храня,
От злых забот и лени вялой
Застраховал, как от огня.
Это явно про знаменитый «нащокинский домик» — застекленный футляр 2,5 на 2 метра, где в масштабе 1:7 была воспроизведена квартира Павла Воиновича, со всей мебелью и утварью. Он обошелся в 40 с лишним тысяч рублей — как настоящий особняк.
За огромные деньги заказывались пистолеты длиной 4,4 см, из которых можно было стрелять, плита, которую можно было топить дровами. На фортепьяно высотой 18 см Вера Нащокина играла, нажимая клавиши вязальными спицами. Пушкин мог слушать ее часами.
Наверное, он слушал ее и в последний свой московский вечер, 20 мая 1836 года. Сидел на диване в красном архалуке (восточный халат без пуговиц) в зеленую клетку, в зубах держал трубку. Он уехал за полночь — ждал, пока принесут от ювелира подарок. Нащокин заказал ему кольцо с бирюзой, талисман от насильственной смерти, он сам такое носил. Говорят, собираясь на Черную речку, Пушкин оставил это кольцо дома...