АЛЕКСАНДР ШИРВИНДТ: БУДУ ДОНАШИВАТЬ СВОИ КОЛЕНКИ

– Я – самодеятельный художественный руководитель, выбранный народом. Для меня это нелегкая должность, я человек вяло-мягкий.– Да. Но я в этом террарии прожил жизнь, поэтому меня уже не кусают. А в общем живем нормально. Но есть проблема посещения: у нас зал – тысяча двести пятьдесят мест и наверху еще сто пятьдесят. Заполняемость в среднем семьдесят процентов – восемьсот мест. В любом другом театре – это аншлаг, а у нас – видны пустые места, наши актеры к этому не привыкли. Есть пять аншлаговых спектаклей, остальные до аншлагов не дотягивают, но заполнять тысячу четыреста мест ежедневно сегодня невозможно.– Да, это два кита, на которых многое держалось. После их ухода с нашей афиши осыпалось полрепертуара.– Конечно. Это производство, машина, которая должна двигаться без остановок. Каждый день забит до отказа. Но есть и свои радости, когда выходит хороший спектакль – результат твоей деятельности.– Нет. Этого нет. Что я теряю? В телесериалах участвовать не хочется. Эстрада? Уже не по возрасту.– Я бы выкрутился: уговорил бы худрука Ширвиндта отпустить актера Ширвиндта. Уверен, он бы что-то придумал, он меня слушается.– Сегодня просто так уже почти не бывает. Все дружеские встречи стали полуделовыми. Раньше приходили друг к другу попить водки, потрепаться, отогреться сердцем – и все! А сегодня непременно: «Да, кстати, старик, мне нужно чтобы ты протолкнул, порекомендовал, продвинул…»– Да, к сожалению, это уже данность. Раньше мы неслись к коммунизму, теперь – к обогащению. И то, и другое – призраки.– Сегодня все дороги заняты Жириновским и иже с ним – их пересмешить невозможно. Тем более что все наши признанные мастера постарели, а молодых не вижу.– Они есть, но занимаются другим: сериалы, антрепризы, реклама, презентации – все то, что дает деньги. Раньше капустник – это была отдушина. А сегодня попробуй, затащи их бесплатно ковыряться в репризах. Обидно, что уровень юмора и сатиры опустился куда-то ниже печени. Сейчас даже известные, уважаемые артисты и писатели выходят и рассказывают анекдоты или беспощадно критикуют качество памперсов.– А по-моему, это леность и вседозволенность. Тебе не кажется, что мы напрасно всю жизнь боролись с «нельзя» – оказалось, что «нельзя» давало нам много «можно»?– Ну, вот, нашел с кого спрашивать. «Я усталый старый клоун, я машу мечом картонным»: сатира – это уже не мое, она подразумевает злость. Мне ближе самоирония – это единственное спасение от всего, что вокруг.– Конечно. Каждый день: моя вылазка на природу – это путь от подъезда к машине.– Дом всегда полон кошками и собаками. Когда-то на даче у моей жены даже была корова, но в период моего сватовства ее продали, очевидно, решив, что держать в семье и меня и корову накладно.– Ежегодно, лет двенадцать подряд, со спектаклями и концертами, в разных городах.– Конечно, помню! Как ты нас, меня и Державина, похитил после спектакля, усталых и голодных.– Да, там были отборные зрители. И ужин был неплохой. Хорошее место. Оно еще существует?– И помещение погибло?– Это твоя самая смешная шутка.– Увы!.. Совершенно не умею стареть, а давно бы надо научиться.–– В общем, ничего. Но уже стало понятно выражение «слаб в коленках». Оказалось, это, когда они, во-первых, болят, во-вторых, плохо сгибаются, а в-третьих, ослабели. Обратился к двум светилам по коленкам – оба дали диаметрально противоположные рекомендации, поэтому решил донашивать коленки в таком виде, как есть, ибо новые коленки мне не по карману.– Это очень трогательно, передай мою искреннюю благодарность. Но знаешь, новые коленки к старым ногам – это все равно что на телегу поставить двигатель «Мерседеса». Нет уж, буду донашивать свои собственные!