Запрос

[i]Оперативные сотрудники спецслужб очень любят направлять запросы в различные инстанции, однако чужих запросов исполнять не любят, ибо исполнение запросов, порой совершенно рутинных, отвлекает от работы с агентурой и ведения дел. Получив запрос, любой опер прежде всего стремится сбагрить его кому-то из сослуживцев, а уж если это никак не выходит, чертыхаясь, принимает злополучную бумажку в свое производство.История, которую я хочу рассказать, началась в середине шестидесятых годов в Германии, а закончилась через десять лет в краях совсем иных.[/i]Я, молодой оперработник разведки, принимал дела у моего сослуживца Жени Чекмарева, завершавшего загранкомандировку. Женя, по-немецки Ойген, был битым-перебитым, прошедшим огонь и медные трубы старшим опером. Мне еще только предстояло стать таким.Мы сидели друг против друга у открытого окна, вдыхая запах цветущих акаций, потягивая «колу» и приводя в порядок секретную документацию, которая подлежала передаче.Было жарко, несмотря на то, что между нами гудел, как аэроплан на бреющем полете, огромный старинный вентилятор, взятый в сорок пятом в качестве трофея.Женя спешил и, поругиваясь, один за другим быстро заполнял бланки постановлений о сдаче в архив «дохлых» разработок. Мне спешить было некуда.Зазвонил телефон.— Послушай, чего они там хотят, — попросил Женя, не поднимая головы от бумаг.Немец, представившийся Якобом, просил соединить его с Ойгеном.Я сказал об этом Жене, прикрыв трубку ладонью.— Он уже в архиве, — ответил мой коллега. — Пьянь, бесперспективен. Скажи ему, что я умер.— Как?! — изумился я. — Ведь он может встретить тебя в городе.— Тем лучше. Сообразит, что с ним не хотят встречаться.— Должен огорчить вас, — сказал я в трубку, старательно вплетая в свой голос нотки печали. — Ойген скончался сегодня на рассвете.— Mein Beileid! — горестно завопил «Якоб» после некоторой паузы. — Когда и где похороны? — Ойген завещал похоронить его на родине.«Якоб» прокричал еще несколько фраз, содержание которых было чрезвычайно лестным для безвременно покинувшего нас товарища по общей борьбе, и повесил трубку.Вечером того же дня после трудов праведных и неправедных мы с Ойгеном отправились поужинать в подвальчик «У Марты», который местное население за его мрачноватую тесноватость именовало не иначе, как «Крышкой от гроба».Несмотря на полное отсутствие комфорта, подвальчик пользовался у аборигенов необычайной популярностью.Возможно, причиной тому была жена хозяина — высокая статная красавица Брингфрида, разливавшая пиво и шнапс у стойки.Я расправился с боквурстами-сардельками, выпил одно пиво и заказал другое, полюбовался Бригфридой, почитал готические надписи на стенах, посудачил с Ойгеном о том о сем и хотел было закурить, но тут внимание мое привлек полный краснолицый мужчина лет тридцати пяти, сидевший в дальнем углу с недопитой кружкой в руке. Он смотрел в нашу сторону, нет, он смотрел на Ойгена и по лицу его блуждали то мистический ужас, то радость, то грусть с обидой.— Почему тот тип уставился на тебя? — поинтересовался я.— А это и есть «Якоб». Видимо, он рассчитывает на восстановление с ним связи, но такого не произойдет. С того света не возвращаются.Мне стало неловко перед нашим агентом, и я предложил закончить ужин в «Баварском дворе», где по слухам сегодня подавали не пошлые боквурсты, а жареные колбаски-кнакеры.Мы ушли из подвальчика, и вскоре я надолго позабыл о «Якобе».Случилось так, что через много лет мне пришлось снова отправиться в Германию. На этот раз я возглавил небольшую резидентуру. Ту самую, в которой начинал опером.Снова стояло жаркое лето.Снова цвели акации. Только трофейные вентиляторы были заменены новыми, малогабаритными, жужжавшими тихонько, как пчелки, нагруженные медом. И снова раздался телефонный звонок, без которого этот рассказ не имел бы ни конца, ни смысла. Звонил сотрудник гэдээровской контрразведки Шумахер.— Послушай, — сказал он после обмена приветствиями, — тут к нам явился какой-то подозрительный тип асоциального вида. От него разит мочой и водкой. Тем не менее он настырно требует, чтобы его срочно связали с кем-нибудь из советских разведчиков. На всякий случай мы посадили его в каталажку. Если он тебе интересен, приезжай.— Сейчас буду, — ответил я, доставая из кармана ключи от машины.В приемной следственного изолятора мне указали на пожилого неряшливо одетого мужчину с лицом, заросшим рыжей щетиной, и мутными глазами неопределенного цвета. От него действительно нехорошо пахло.— Рот фронт, геноссе! — радостно воскликнул он, завидя меня.— Рот фронт! — неуверенно ответил я. — В чем дело? Субъект заговорщически подмигнул мне и вытащил откуда-то из-за пазухи грязный измятый конверт.— Что это? — спросил я, брезгливо взяв письмо двумя пальцами.— Когда-то твой коллега Ойген говорил, что если в мой почтовый ящик будет опущена какая-нибудь корреспонденция из-за рубежа, я должен немедленно передать ее оперработнику.На конверте стоял штемпель далекой азиатской страны, отношения с которой у нас были традиционно недружественными.— Вы с нами сотрудничали? — спросил я.— Да.— Ваш псевдоним? — «Якоб». Я тебя помню. Ты пил с Ойгеном пиво в «Крышке от гроба».Твой приятель обошелся со мной как свинья. Но я выше личных обид. Для меня долг и честь кое-что значат.Немцы любят говорить напыщенно, и это иногда делает их смешными. Однако в данном случае мне было не до смеха.И если бы я к тому времени не разучился краснеть, то краска стыда залила бы меня по самые уши. Так вот оно что! Оказывается, адрес «Якоба» был дан для конспиративной связи кому-то из наших закордонных агентов или кадровых разведчиков-нелегалов. Видимо, как запасной вариант. И если наш источник воспользовался им через столько лет, значит, у него не было другого выхода. Это был последний шанс! Но почему же Ойген не сделал отметки об этом в деле «Якоба»? Боялся, что в таком случае дело не позволят сдать в архив, а работать с пропойцей не хотел.Я не стал вскрывать конверта, поскольку знал, что безобидный бытовой текст письма наверняка содержит только посвященному понятные условности. В тот же день письмо улетело в Москву, а через некоторое время из Центра пришла короткая шифровка с указанием выплатить «Якобу» солидное денежное вознаграждение. Я понял, что письмо было архиважным и стал соображать, как использовать премию во благо «Якобу», который по причине пьянства давно остался без жены и без работы. Для начала велел ему помыться и сходить в парикмахерскую, потом повез агента в соседний город, где нас никто не знал, и там мы вместе одели его с ног до головы во все новое. «Якоб» в одночасье превратился из бомжа в симпатичного мужчину средних лет, благоухавшего хорошим одеколоном. Мне захотелось пригласить его в ресторан на ужин, что я и сделал.Вскоре удалось устроить «Якоба» на работу в нужное место, и от него стали поступать интересные наводки на иностранцев. «Якоб» ожил, подтянулся, стал уверенным в движениях и суждениях. Осознание собственной значимости придало его облику солидность и респектабельность. Агент бросил пить, к нему вернулась жена. Он сотрудничал со мной несколько лет, и мы расстались большими друзьями.Прошло еще много-много времени, и однажды в холле здания Ассоциации ветеранов внешней разведки ко мне подошел незнакомый человек моего возраста, который весело, словно старого сослуживца, приветствовал меня.— Простите, я вас не знаю, — холодно ответил я, вглядываясь в его лицо.— Савченко. Бывший полковник бывшей советской разведки. Конечно, мы не знакомы. А ведь когда-то вы вытащили меня из каменного мешка и, возможно, спасли мне жизнь. Они грозили посадить меня на кол, если я не сдам свою агентуру и радиста. Чтобы отправить то письмо, пришлось отдать надзирателю два золотых моста.Следователь никак не мог сообразить, почему это я вдруг начал шепелявить, а когда сообразил, было уже поздно… Меня обменяли на европейского диссидента.— Историю с вашим обменом я помню по газетным публикациям. Но о каком письме идет речь? — Ну как же! И тут Савченко назвал адрес и фамилию «Якоба».Уже за чаем я сказал ему: — По сути дела вы ничем не обязаны мне. Вас выручил простой немецкий пропойца, который, несмотря ни на какие жизненные обстоятельства, всегда оставался человеком и помнил, что такое честь и долг.Петр ФОМИН Мне не удалось сбагрить запрос в отношении Ведерникова, и я, ругаясь, расписался в его получении. Пришел на свое рабочее место, бросил раздраженный взгляд на замшелую от времени и эпох черепичную крышу бывшей офицерской столовки бывшего военно-инженерного училища, крышу, изрядно намозолившую глаза, несмотря на то, что именно под ней была подписана капитуляция Германии, — и стал читать шифровку. Из документа следовало, что некий Ведерников Борис Семенович, 1910 года рождения, пенсионер, обивает пороги военкоматов большого русского города и требует присвоения ему звания Героя Советского Союза на том основании, что он в годы войны якобы возглавлял движение Сопротивления в крупнейших концентрационных лагерях на территории Германии. В Ризентале руководил восстанием заключенных, которые разоружили охрану и удерживали лагерь до подхода наших войск. Попав в окружение в 1942 году, он, будучи политруком, воспользовался документами убитого бойца Красной Армии Кудрявцева Николая Ивановича и в плену находился под этой фамилией. Центр просил подтвердить или опровергнуть эти сведения, прибегнув к помощи немцев, которым в свое время были переданы архивы службы безопасности рейха и СС.Надо сказать, что сотрудники ведомства Кальтенбруннера к моменту штурма их цитадели, соседствовавшей с рейхстагом, успели многое из своих архивов эвакуировать на Запад, а многое сожгли, так что рассчитывать на быстрый и легкий успех не приходилось.Немцы оказали мне посильную помощь. Они выложили несколько десятков томов с различными материалами по кацетам, где имелись и списки участников Сопротивления. Я работал по вечерам и к исходу третьего вечера раскопал двух Кудрявцевых. Против одного из них была карандашом поставлена галочка. Подобными галочками были помечены некоторые фамилии в каждом списке. Я на всякий случай выписал всех помеченных в свой блокнот и спросил у старичкаархивариуса, что могли означать эти птички.— Кто ж его знает, — ответил архивариус. — Может, это были руководители групп, а может, осведомители гестапо. Какая теперь разница? Все они стали дымом крематориев.— Осведомители-то, положим, не стали, — проворчал я.— Ну что ж, и на том спасибо. Возьмите ваши фолианты. Еще раз благодарю за оказанную поддержку.— А знаете что, — вспомнил вдруг старичок. — Тут у нас живет один фрукт. Служил в гестапо, занимался, между прочим, кацетами, а потом сам угодил в ваш Гулаг. Отмотал огромный срок и строит теперь социализм в новой Германии. Хотите поговорить с ним? — Конечно, хочу! Он поковырялся в каких-то бумагах и выудил из них нужный адрес.На следующее утро я отправился в деревушку Ленин, спрятавшуюся в грибных лесах у самого Потсдама. Ленин читается с ударением на последнем слоге и не имеет никакого отношения к вождю мирового пролетариата. Тут произрастают самые большие и красивые во всей Германии тыквы. Желтые, розовые, голубые, оранжевые, зеленые, полосатые, они покоятся на крышах, свисают со стен и заборов, поддерживаемые деревянными подпорками, горделиво возлежат на огородных грядках и надменно возвышаются над цветами палисадников. Среди этих тыкв и коротал свой век бывший хауптштурмфюрер, а по-нашему старший лейтенант СС Бруно Кнайзель.Вопреки моим ожиданиям, этот неприметный человек предпенсионного возраста принял меня весьма радушно.— Очень рад, очень рад! Я десять лет помогал в Сибири советским чекистам. Мы вместе разоблачили немало врагов мира и социализма из числа бывших нацистов.— Вы были нашим агентом? — Да. Хотите пива? Или, может быть, чего-нибудь покрепче? — Спасибо. Я за рулем. Но от бутылки минеральной воды не отказался бы.Мы уселись в саду под старой яблоней. Кнайзель налил себе пива, а мне плеснул минералки.— Ну и что же привело вас ко мне? — спросил он на чистейшем русском языке и тут же рассмеялся, прочитав удивление на моем лице. — Я из фольксдойчей. Меня взяли в гестапо из-за того, что я владел русским. Знаете, иногда в нашей работе лучше без переводчика. А ведь мне приходилось иметь дело преимущественно с военнопленными.— Вы обслуживали концлагеря? — Да.— Меня интересуют сведения о деятельности антифашистов-подпольщиков в кацетах.— Группы Сопротивления? Разумеется, они возникали повсеместно, однако мы успешно противостояли им.— Каким образом? — Путем внедрения в эти группы агентуры.— Этой агентурой руководили вы? — Я работал с наиболее ценными источниками.— Назовите их.— «Лилиенштайн», «Клюге», «Краус», «Вальтер», «Марианна».— И кто же был самым удачливым? — Несомненно, «Краус». Талантливейший актер! А как он говорил! Когда «Краус» появлялся в бараке, послушать его сползались даже полуживые из самых дальних углов! Он быстро создавал группу, сдавал ее нам, и мы тут же переводили его в другой лагерь, но уже под новой фамилией.Таким способом мы быстро избавлялись от наиболее активных.— Какова судьба этих наиболее активных? Кнайзель развел руками.— Вы же взрослый человек! — Да, очевидно, мой вопрос неуместен. А почему вас не повесили? Кнайзель обиделся.— Лично я никого не убил. Отсидел положенный срок, перековался. Теперь я совершенно иной человек.На его пиджаке блистали Почетный знак Общества германо-советской дружбы, значки Ударника социалистического труда, члена Объединения свободных немецких профсоюзов, Общества «Спорт и техника».Немцы обожают всевозможные значки и носят их на самых видных местах.— Не помните фамилии «Крауса»? — Коллега, с тех пор прошло тридцать пять лет, сотрудники спецслужб, как вам известно, быстро забывают фамилии своих агентов. Клички же помнят всю жизнь… А знаете, кто заложил меня, когда кончилась война? Тот же «Краус»! Опознал в толпе военнопленных.Я скромно стоял у русской полевой кухни с миской в руках, одетый в форму простого солдата. И вдруг слышу: «Хватайте фашистского гада!». Я сразу сказал русским, что он предатель, но они не поверили. Ведь он подбил людей на бунт в ризентальском лагере. В его поведении было что-то истеричное. Я понимаю: он ненавидел меня. Но работал честно. Жить хотел и знал, что его проверяют через таких же, как он.— Значит, фамилии не помните? «Краус» по-немецки «кудрявый». Может быть, Кудрявцев? — Может быть. Нет. Не помню.— У него не было особых примет? — У него были густые черные вьющиеся волосы, короткие ноги, короткое туловище и вот такая голова! Тут Кнайзель похлопал по лежавшей рядом тыкве.— Больше ничего? — Могут быть шрамы на лице. В Заксенхаузене его сильно избили заключенные. Видимо, заподозрили неладное. Но это сыграло нам на руку. В следующем лагере он появился уже в ореоле жертвы гестаповских палачей.— Сколько лет ему было? — Думаю, где-то около тридцати пяти. Я откланялся и уехал в Берлин. Скажу честно, что ни одного запроса в жизни я не исполнял с таким рвением.А как же Ведерников? Он скоропостижно скончался в приемной управления КГБ, когда ему сообщили собранные мною сведения. Пал жертвой собственного негодяйства и маразма. Награда нашла «героя».