Кира Головко: Сосватал меня вовсе не Сталин

Родилась я в 1919-м. И мама, и папа мои были дворянами, хотя никаких имений и богатств не имели. Папа мой был офицером царской армии, что скрывали даже от меня, чтобы я не проболталась подружкам на улице, ведь за это полагался расстрел. Когда мы переехали в Москву, папа стал преподавать физику и математику. Я и сама у него училась. Известный философ и поэт Вячеслав Иванов – это мой двоюродный дедушка. Он эмигрировал в Рим, и поэтому мне о нем тоже не рассказывали. Только папа все время упрямо исправлял ударение нашей фамилии – ИвАнов. Вообще, про мою родню можно много говорить. У прабабушки было 18 детей. Другой прадед был главным архитектором Петропавловска-на-Камчатке. Дед, полковой врач, дослужился до генеральских эполет. Дядя был геологом и открыл все источники в Ессентуках. Другой дед начинал военную службу в турецкую кампанию флигель-адъютантом генерала Скобелева, а умер генералом. Но все это мне тоже знать не полагалось!.. Я не помню, чтобы меня как-то особенно воспитывали – просто я видела перед собой двух красивых, талантливых и любящих людей. Когда мама умерла, папа тут же отправился на фронт – по-моему, он просто не хотел жить. Конечно, его военные знания тут же пригодились – вскоре он уже командовал ротой. Он всегда был очень строг ко мне, но письма с фронта писал необыкновенно нежные. И погиб, видимо, под Вязьмой – оттуда пришло его последнее письмо. Когда папа стал преподавать, мы получили казенную квартирку при школе. Прячась там в спортзале, я, стараясь не делать ошибок, по ночам писала письмо Станиславскому. Мол, мечтаю о театре… Басня «Лиса и Гренада» Однажды в памятник Тимирязеву попала бомба, и в нашей квартире вылетели стекла. И я переехала жить к Федору Михальскому – это администратор, которого Булгаков воспел в «Театральном романе». Михальский показал мне мое сохранившееся письмо к Станиславскому с его пометками (тогда, школьницей, я ответа не получила). Мне так стыдно было вновь увидеть свое послание, что я даже не запомнила пометки! Закончив школу, я оказалась в ИФЛИ. Там были увлекательные лекции – Поспелов читал русскую литературу (а я судорожно строчила, не разбирая потом ни одногослова), Кун – Древнюю Грецию. Оттуда – многие мои друзья, ставшие докторами наук. Но… во МХАТ объявили дополнительный набор. Им нужны были трое мужчин и одна женщина – получилось 637 человек на место, и столько красивых претенденток! Я увидела перед собой Сахновского, Тарасова, Андровскую, Добронравова – ну, все портретное фойе! (Немирович-Данченко был в отъезде.) Сидели очень живописно. – Что вы будете читать, мадемуазель? – спросил Сахновский. – Монолог из «Грозы», басню Крылова «Лиса» и «Гренаду», – отвечаю я. Хотя Павел Массальский, который меня предварительно слушал, предупреждал: «Кира, не читайте «Гренаду»! Светлова во МХАТе не любят! Ну, Пушкина читайте, Лермонтова, Апухтина, в конце концов…» Но меня, видимо, заклинило: «Гроза», «Лиса» и «Гренада». – Васьк, а ты знаешь такую басню Крылова – «Лиса и Гренада»? – спросил Сахновский у Топоркова, видимо, заметив, как у меня подкашиваются ноги. Все расхохотались, но «Гренаду» мне так и не дали прочитать. Дня два я ревела, запершись в комнате. На третий день мама, одолжив у кого-то шляпку и нитяные перчатки (у моей дворянки-мамы от работы были красные руки), пошла во МХАТ и случайно встретила Массальского. «Да взяли тебя, дуреха курносая!» – услышать это было как солнца луч. Вместе со мной поступала внучатая племянница Константина Сергеевича, и ее брать не хотели. Но и расстраивать его, тяжелобольного, тоже не хотели (он все звонил: «Ну, как Леля?») В итоге официальное приглашение явиться на сбор труппы 8 сентября я получила почти через год. А в августе хоронили Станиславского. Василий Иванович Качалов записывал имена-отчества всех вновь принятых. Иду я, новенькая запуганная мышь здоровенного роста, по узенькой лестнице из репертуарной конторы (сейчас ее уже нет). Встречаю Его: «Вы Кира Николаевна Иванова? Здравствуйте!» От ужаса и восторга я чуть не обмочилась. Я не сразу смогла войти в этот коллектив. Все антракты просиживала в прекрасном чистом сортире – чтобы не видеть наведенных на меня лорнетов, – сразу чувствовала, что ноги некрасивые и одежда убогая. Не очень-то оденешься на 400 рублей… Нам рекомендовали смотреть все репетиции и спектакли. Раз двадцать я смотрела упоительные«Дни Турбинных». Видела всех Елен – Еланскую, Андровскую, Тарасову. Сидела на репетициях легендарных «Трех сестер». Но, дура, боялась подойти поближе, а Немирович довольно тихо говорил. Покурлыкав журавлем на колосниках, я кубарем слетала с лестницы и неслась в зал, чтобы облиться слезами над последней сценой с Еланской, Степановой и Тарасовой. Потом ее заменила Ирина Гошева – последняя любовь Немировича – он увел, увез ее от Акимова. Я даже выучила роль Ирины, но никому не показывала, боялась. Тот состав играл до 57-го года. Но когда их уже не очень хорошо приняли за границей (все-таки сестры располнели, постарели), начались срочные вводы. На Ольгу назначили меня – такая моя невольная вина перед Хромовой (сначала назначили ее, но, видимо, в гриме она выглядела моложе младших сестер). Нас ввели в гениальный рисунок Немировича, который гениальным так и оставался, как бы мы его ни разрушали. Мои ангелы-хранители? С 39-го года я репетировала Натали в «Последних днях». И хоть учила в детстве немецкий и французский, требовался парижский выговор. И меня прикрепили к внучке Константина Сергеевича Киляле, которая воспитывалась в Париже. Однажды со мной решила заниматься Марья Петровна Лилина – потребовала меня к себе. Она уже тяжело болела, у нее отняли ногу из-за саркомы (а позже – руку, потом вторую). Вхожу и вижу – костыль около кресла, безукоризненная прическа и невероятно голубые глаза. Я оказалась ее последней ученицей. Еще я стала последней партнершей Хмелева. Правда, в начале нашего знакомства у нас случился невольный конфликт. Он вообразил, что я с ним не здороваюсь, хотя здоровалась я по три раза. И я прямо на репетиции полезла к нему с извинениями. «Не здороваетесь – и не здоровайтесь!!! – закричал он. – Но не смейте срывать мне репетицию!» Тут же из всех углов повылезали «сочувствующие», поползли слухи о моем отчислении. Но потом мы очень подружились – ни-ни, без адюльтера, хотя на сцене он целовал меня по-настоящему. Недоброжелатели… Куда ж без них. В «Горе от ума» меня заняли в народной сцене. – Иванова, почему вы прячетесь? Вам сшили красивое платье, сделали прическу, грим – пусть вас видят! – услышала я как-то голос второго режиссера Елизаветы Терешевой. – Меня щиплет Лидия Михайловна Коренева! Надо сказать, Коренева очень оберегала свои костюмы, которые ей обшивали марлей, и действительно больно щипалась. Мой ответ вызвал аплодисменты в зале, по проходу подошел элегантный Станицын, поцеловал мне руку: – Кира, поздравляю, вы нажили первого официального врага. Но Лидия Михайловна только стала следить за мной с особым любопытством. Потом, когда я уже была замужем за Арсением Григорьевичем Головко, его знакомый Поликарпов, который в ЦК курировал искусство, сказал: «Ты не представляешь, сколько в адрес Киры писем – анонимных и не только». Это легенда, что меня сосватал Сталин. Сосватал меня Игорь Владимирович Нежный, замдиректора театра. Он знал о моем мучительном романе с одним народным артистом. – Лучше дай-ка я тебя сосватаю… Меня пригласили на обед к Асафу Мессереру, где сидели два адмирала. Арсений Головко поначалу мне не понравился. Но, увидев на поклонах «Последних дней» его эполеты в зале, я уже волновалась, разгримировываясь. Он входил в десятку самых высокопоставленных военных. Был невероятно начитан и обладал феноменальной памятью – в академии все запоминал страницами. Поэтому с нашими соседями-писателями в Переделкине общался на равных – читал и помнил всю современную литературу. Но вскоре Арсения выслали из Москвы. Очевидно, из-за того, что он читал предсмертную записку Фадеева. Впрочем, этих тайн он не раскрывал. Его назначили командовать флотом в Балтийске. – Все, ты кончилась как актриса, – сказала мне Алла Константиновна Тарасова, подписывая творческий отпуск на три года. К тому же я ждала второго ребенка. Отпуск затянулся еще дольше, тем не менее в Балтийске я сыграла 22 роли, делая в день по 200 км, чтобы еще и ребенка кормить. Театр в Балтийске не очень-то посещали. Но мне удалось вытащить туда Зиновия Корогодского (он разругал в пух и прах мою «Марию Стюарт», я прорыдала два часа и позвала его ставить). В театр стали ходить. «Что она со мной делает?! Сижу и плачу, на меня же люди смотрят», – кричал один секретарь обкома. Не все радовались моему возвращению. А я так боялась отказа, что соглашалась на все массовые сцены, на преподавательскую работу. Правда, студенты меня любили. И Ефремов звал играть в «Современнике», приговаривая, что я им нужна еще и как человек. Меня это очень тронуло, но я ужасно боялась потерять МХАТ. Теперь жалею – моя судьба могла бы сложиться иначе. А Табаков даже руками всплеснул, когда узнал, что я уже не в труппе. И принял меня в труппу без моей просьбы. Теперь я и внуку могу помогать.