Ольга Фукс — все материалы автора

Праздник каждый день

Праздники 16 сентября 2026 года

Праздники 15 сентября 2026 года

Праздники 14 сентября 2026 года

Праздники 13 сентября 2026 года

Праздники 12 сентября 2026 года

День завитушек и кудряшек и День истории татуировки: какие праздники отмечают в России и мире 16 сентября

День худеющих и День «Когда-нибудь»: какие праздники отмечают в России и мире 15 сентября

Праздник междусобойчиков и День слушания шорохов: что отмечают в России и мире 14 сентября

День положительных эмоций и Международный день шоколада: какие праздники отмечают в России и мире 13 сентября

День видеоигр и День осознанности: какие праздники отмечают в России и мире 12 сентября

Ольга Фукс

Такое наше дело

РЕЗКИЙ, нежный, желчный, страстный, неудобный, простодушный, скрытный, как разведчик, и парадоксальным образом готовый распахнуть душу перед любым. Обожает то и дело сворачивать с магистральной дороги театра – запускать прозу в «атомный реактор» театра, расщепляя цельный «атом» фразы, чтобы извлечь из него дополнительную игровую энергию. Или «работать с документами», придавая им острую театральную форму. Или ставить на лестничных пролетах, на театральном райке, когда зрительный зал играл роль зияющей бездны, на сцене, когда зал просто «ампутировали», в комнате, в Белой комнате (так называется малый зал МТЮЗа, больше похожий на операционную), даже на бумаге (когда не давали ставить). Впрочем, именно в эти дни начинает работу в самом роскошном театре мира (Александринке) над вполне классической пьесой («Гедда Габлер»). Ненавидит пафос, предпочитает пограничные ситуации и проклятые вопросы о границах доступной человеку свободы. Взрывается при любом намеке на то, что его спектакли посвящены взаимоотношениям со смертью. Не ему ли, попавшему в вильнюсское гетто в возрасте шести недель, знать, что жизнь берет свое даже там, где «воздух пахнет смертью». [b]Репетиция – любовь моя [/b]– Отношения режиссера и актера – это всегда отношения мужчины и женщины. Режиссер всегда мужчина, актер всегда женщина, независимо от их реального пола. Со стороны режиссера-мужчины всегда должен быть посыл: как минимум предложенная роль. Со стороны женщины-актера – ответ, пусть даже отрицательный. Мужчине-режиссеру важно зацепить – почувствовать, чтобы не перегнуть, не переторопить. Артист-женщина начинает в ответ интриговать: ах, я не знаю, не понимаю, не чувствую. А сама думает: странный он какой-то, староватый, лысый, но что-то в нем есть. Артист-женщина осторожничает: не обманет ли мужчина-режиссер, можно ли на него положиться? Артист-женщина так часто бывает обманута. Отдается – а получается ужас, остаются только травмы, и никакого «секса» уже не хочется. Надо чувствовать, как вести этот процесс, которым все мы любим заниматься: ни быстрее, ни медленнее, брать, возвращать и взаимно обогащаться. В какой-то момент можно быть даже агрессивным, если женщине-артисту нужна в этот момент агрессия. Главное, чтобы все происходило от любви, от страсти, от желания родить. Репетировать – это взаимное, тонкое и очень возбуждающее занятие. [b]Диагностика без обезболивания [/b]– Я считаю, что наше дело – медицинское. Надо нащупать, где болит, где опасно, и поставить диагноз. В отличие от советских эстетиков, которые уверяли, что искусство лечит, я убежден, что искусство может только диагностировать болезнь – социальную, этическую, психическую. Иногда, чтобы диагностировать, надо сделать больно – так зубной врач стучит по зубам, чтобы найти, где мы завопим. Иногда, чтобы диагностировать, категорически нельзя принимать болеутоляющее – и нам говорят: «Ничего, терпите». Если ты делаешь больно, чтобы сделать больно, ты мерзавец, который пользуется доверием публики-пациента. А если для диагностики, то тогда все правильно. [b]Пушкин как медийное лицо [/b]– Мой спектакль «Пушкин. Дуэль. Смерть» не столько о Пушкине, сколько о нас с вами. Людям всегда хотелось, а в последнее время особенно, причаститься к великому, успешному. «Я видел самО КамО ГинкАс», – как говорили в Красноярске, где я работал. Посмотрите, сколько людей выпивали вместе с Высоцким или любили тех же женщин, что и Иосиф Бродский. Пушкин погиб потому, что был несвободен – как публичное лицо он был обязан вести себя именно так, а не иначе. Если бы он не был медийным лицом, он бы и не счел нужным отвечать на дурацкие ухаживания за своей женой дурака, которого он презирал. Но он был медийным лицом, а значит, был обязан вызвать его на дуэль. Он был несвободен от нас всех – мы, как вши, облепили его и сейчас продолжаем это делать. Как современники, обрезавшие ему в гробу бакенбарды (причастились к великому!), мы продолжаем рвать его на части. На спектакле вы должны почувствовать себя на месте трупа, который перед нами беззащитен. Можно говорить про него всякую ерунду – он все стерпит. Замысел этого спектакля родился у меня лет тридцать-сорок назад. Я вдруг очень реально представил себе, что внутри памятника (на Тверской или в Питере, напротив Русского музея) сидит маленький, лысоватый, некрасивый Пушкин и вопит: «Я не такой! Никогда у меня не было таких кудрей, никогда я не вставал в такую дурацкую позу! Оставьте меня в покое и перестаньте приносить цветы к этому каменному болвану». Очень сильное и очень личное ощущение у меня тогда было. А ставить спектакль надо только тогда, когда ты ощущаешь материал как что-то очень личное, свое.

Все флаги в гости к нам

РОССИЯ впервые приняла у себя фестиваль, сопутствующий церемонии вручения самой престижной театральной премии Европы «Европа – театру» (вручается мэтрам), у которой есть премия-сателлит «Новая театральная реальность» (вручается режиссерам помоложе, а также целым театральным коллективам, создавшим свой театральный язык и стиль). Премии «стоят» соответственно шестьдесят и тридцать тысяч евро, но главное, являются своеобразным пропуском на театральный олимп. Кандидатом в лауреаты можно оставаться не один год (бывало, что и через десять лет заветная премия так и не доставалась претенденту).В этом году среди лауреатов оказалось аж два россиянина: Юрий Любимов (специальная премия «Европа – театру») и Андрей Могучий («Новая театральная реальность»). Последний в течение двух дней еще получил в Москве «Золотую маску» за режиссуру и срежиссировал обе церемонии награждения – и в Москве, и в Санкт-Петербурге.[b]Просьба занять места гениев[/b]В Петербурге театральную знать Европы принимал Александринский театр. Хозяева Александринки сыграли с гостями в свою фирменную игру – скажи, где ты сидишь, и я скажу тебе, кто ты. Благодаря сохранившимся старым кассовым книгам доподлинно известно, где в этом зале сиживали Пушкин, Тургенев, Чехов, Достоевский, чьи произведения до сих пор остаются главной заслугой России перед миром. На этих местах рассадили лауреатов. Так, Петер Штайн, вернувший нам «в лихие девяностые» утраченную было веру в психологический театр, оказался в суворинской ложе, где часто смотрел спектакли Чехов. Юрию Любимову предложили место Достоевского в середине партера, и только его зал приветствовал стоячими овациями. Британке Кэти Митчелл, тепло вспоминающей о работе с Львом Додиным, Анатолием Васильевым, Инной Соловьевой, досталось ложа Тургенева. Место Гоголя в шестом ряду занял создатель театра «Ферма в пещере» Вилиам Дочоломанский из Словакии. Места в пятом ряду, где был замечен Лермонтов, заняли актеры исландского театра «Вестурпорт». А во втором, где смотрел спектакль Пушкин, – португальский театр «Меридиональ». В третьей ложе первого яруса, где имел абонемент Карл Густав Эмиль Маннергейм, посадили его соотечественника Кристиана Смедса.Ну а за режиссерским пультом (изобретение Мейерхольда, сделанное как раз в Александринском театре) оказался Андрей Могучий. От Мейерхольда был послан еще один привет – занавес из спектакля «Маскарад», полного роскоши и трагических предчувствий (его премьера совпала с переворотом 17-го года: на улицах уже стреляли, когда премьерная публика в бриллиантах и смокингах разъезжалась от парадного подъезда).Ведущими церемонии оказались звезда итальянского кино и русского театра Ксения Рапоппорт в джинсах (символизирующая раскованную Европу), корифей Александринки Николай Мартон в смокинге (символизирующий чопорную Россию), живая лошадь с телегой (символизирующая режиссерские чудачества), девочки в балетных пачках (символизирующие то, в чем мы впереди планеты всей) и странные существа с круглыми носатыми болванками вместо голов (символизирующие иррациональную природу театра), которые норовили оказаться рядом с каким-нибудь чиновником-вручантом, сводя на нет любые попытки официоза.[b]Полеты наяву[/b]Главным открытием фестиваля стал, казалось бы, уже давно открытый для Европы Кристиан Смедс. Диковатый на вид то ли финн, то ли гунн («Мои братья копались в нашей родословной, дошли до шведов и цыган и остановились от греха подальше»), Смедс позволяет себе самые дерзкие эксперименты в театре и жизни. Один из них – добровольная шестилетняя ссылка в Каяни (один из самых северных и уж точно самых нетеатральных финских городов), откуда и началась его европейская слава. Как-то раз (и тоже на севере Финляндии) он проглотил «Нью-Йоркскую трилогию» Пола Остера, которая потом соединится в его сознании с великолепием Национального театра Финляндии. Так появился спектакль «Мистер Вертиго» о мальчике, способном к левитации (искусство двигаться по воде и парить в воздухе). О пути в искусстве – через страдания, унижения, через пошлость театральной изнанки, через множество искушений, через вольное и рискованное перемещение из собственного сознания в образы и роли, где актер подобен канатоходцу-лунатику: позови – разобьется.О пути в искусстве, на котором нельзя повернуть назад (так, сирота Уолт, попавший в бродячую труппу мастера Иегуди, получает от своего учителя и искусителя кусочек мела, чтобы нарисовать дверь, через которую он может уйти). Смедс, усадив зрителей на движущийся поворотный круг сцены, среди свечей и джаз-музыкантов, устраивает им настоящий эффект вертиго (головокружения): действие разворачивается в самом чреве театра, среди его внутренностей (пульты, прожекторы, подъемники). Чтобы в финале открыть нам потрясающий вид пустого зала, над бархатными креслами которого, точно дух театра, парит Артист.Ходить по земле не пожелали и актеры исландского театра-лауреата «Вестурпорт».Это очень юный по духу театр, да и вообще Исландия – самая молодая театральная держава (их нынешние восьмидесятилетние корифеи – первые профессиональные актеры в стране). «Вестурпорт» родился из компании однокашников, где до сих пор сохранился студийный дух, где «не решают, кому купить чай или кофе, а покупают». Хотя на счету у компании – славное первое десятилетие, огромное количество гастролей и постановок, и даже несколько титулованных фильмов.«В начале было Слово. А может, желание? Или действие», – задается вопросом некий прославленный актер, заканчивающий свои дни в доме престарелых, где за стариками ухаживают очаровательная медсестра Гретхен и ее туповатый братец-тренер Валентин. Актер сыграл все что хотел, и только роль Фауста осталась его нереализованной мечтой. В канун Рождества его одолевает грусть: очаровашка Гретхен по приказу брата возвращает ему подарок, в инвалидном кресле умирает сосед, которого только что навестил сын с подружкой, отделавшись какой-то дешевкой в подарок. И актер решительно наматывает на шею гирлянду елочных лампочек, отстаивая свою последнюю свободу – распорядиться собственной жизнью. Вот тут-то и происходит взрыв. Новоиспеченный покойник поднимается с кресла Мефистофелем и обращается к повесившемуся Фаусту. Из всех полов и щелей вылезает и выстреливает петардами всякая нечисть. Над головам у зрителей обнаруживается сетка-батут, и действие стремительно перемещается из горизонтальной плоскости в вертикальную. Актеры летают на лонжах и инвалидных колясках, слой за слоем сдирают с себя маски-лица, а посреди этого безумия старый Актер, ставший Фаустом и получивший тело юного атлета, мучительно пытается найти самого себя.[b]Разбитое – склеить[/b]За старый добрый психологический театр ответственность на этом фестивале несли лауреат 14-й премии Петер Штайн и лауреат 8-й премии Лев Додин. Петер Штайн привез на фестиваль «Разбитый кувшин» по комедии Генриха фон Клейста с легендарным Клаусом Марией Брандауэром в роли лживого судьи Адама, разбившего пресловутый кувшин во время своих ночных домогательств добропорядочной девушки и вынужденного наутро расследовать дело о собственном преступлении под надзором заезжего судейского инспектора.Спектакль Петера Штайна так вызывающе старомоден и традиционен, что в современном мире выглядит почти что вызовом, брошенным в лицо своим радикальным соотечественникам-режиссерам. Он кажется ожившей картиной одного из старых голландских мастеров (будущих актеров учат по картине воссоздать ход изображенных событий). Живчик Адам в исполнении выдающегося актера так обаятелен, естествен и по-своему беззащитен, что симпатии публики быстро смещаются в сторону этого плута, который в одиночку пытается сопротивляться целому миру, упивающемуся своей правотой.Лев Додин представил на фестивале свою последнюю чеховскую работу – «Трех сестер». Дом Прозоровых – домостов, продуваемый всеми ветрами, – с каждым актом выдвигается на авансцену, точно выталкивает со сцены жизни чеховских героев, наших собратьев по несчастью. Даже Наташа, сестра Грядущего Хама, жмется поближе к этим несчастливым людям, чтобы не так остро чувствовать свое одиночество, над которым не властны ни Бобик с Софочкой, ни мифический Протопопов.Апокалипсическое предчувствие краха этого мира пронизывают додинский спектакль, равно как и мужество жить – жить до тех пор, пока для жизни-игры остается еще хоть какое-то пространство, пусть даже совсем ничтожное.[b]Дети спасут всех[/b]Вечная Золушка российского театра – театр для детей – выступила прекрасной принцессой на европейском фесте: Андрей Могучий замахнулся на одну из главных «священных коров» российского театра – «Синюю птицу» Метерлинка.Его спектакль называется «Счастье» и имеет к «Синей птице» весьма отдаленное отношение. Фантастическая визуальная избыточность (видеопроекции, гигантские куклы, картонные люди и зажившие отдельной жизнью тени) легко уживается с подлинным театральным демократизмом (в детском спектакле играют многие корифеи Александринки). В счастливом семействе ждут появления третьего малыша, и младшая сестра Митиль (Янина Лакоба) страшно ревнует к нему всех остальных членов семьи. Но в дом приходит опасность: злодей-какошка похитила синюю птицу (душу, жизнь) малыша, и мама отдала ему свою. В переводе на обыденный – мама с малышом могут умереть.И тогда Тильтиль и Митиль ищут синюю птицу брата, или попросту взрослеют душевно, понимая, что готовы жизнь отдать за этого не родившегося человечка. Такую вот «простенькую» задачу поставил себе Могучий – показать, как у человека рождается душа. Это ли не счастье, когда она родилась.

Андрей Могучий: «А детям нравится» – это лозунг наркодилера

Известный режиссер и многодетный отец, лауреат премий «Золотая маска» и «Новая театральная реальность», создатель Формального театра (которого как бы и нет на театральной карте города на Неве, но который недавно отметил свое 20-летие целым фестивалем, что вполне нормально для призрачного Петербурга) и штатный режиссер театра Александринского, ответственный за многие его новшества, – о том, что такое «Счастье».[b]Чехов и фотошоп[/b]Сегодня мне интереснее работать с живым драматургом и совершенно не интересно осовременивать «старые песни о главном». Как-то меня позвали в Финляндию ставить Чехова со студентами Хельсинкской театральной академии. Остановились на его рассказах. Я их честно все перечитал, что сильно отравило мою жизнь на длительный период – давно не встречал такой интенсивной депрессивности. Месяц я рассказывал студентам про Чехова-Станиславского все что знал, мы делали всякие упражнения. И вдруг я понял, что никакого Чехова у меня в этой конкретной ситуации не получится. В результате я пошел за процессом (всегда стараюсь отдаваться реке), и мы сочинили новую пьесу «Петка Гусев».Если там и было что-то от Чехова, это знал только я, даже актеры забыли. Такой способ работы на сегодняшний день мне наиболее интересен. Похоже на фотошоп – на первую картинку наслаивается другая, третья, а на седьмом слое возникает совершенно новое изображение. И только я знаю, каким был первый слой. Именно тогда, в Финляндии, я понял, что могу исключить из финального результата момент заигрывания с первоисточником. Он и его трактовки перестали быть мне важны! Так же мы сочиняли и «Счастье» ([i]авторы инсценировки Андрей Могучий и Константин Филиппов.[/i] – [b]Ред.[/b])[b]Теперь я не боюсь спать один![/b]Когда я ставил «Счастье», мне было очень важно, что я делаю спектакль для детей. Еще раз подчеркиваю – сейчас меня сознательно интересует только их мнение! Однажды я сделал спектакль для детей – очень плохой. Хотя мы очень старались, и детям нравилось, но я был в ужасе, понимая, что ЭТО не должно им нравиться! Я не знал, куда спрятаться от стыда, и зарекся, что не буду делать детские спектакли.Это очень опасный момент, который обычно не осознают тюзовские худруки, говоря: «Ну и что ж, зато детям нравится». Так ведь это лозунг наркодилера, который тоже говорит, что детям нравится.Но год назад я вновь осмелился, потому что работать на детскую аудиторию – это счастье. Мне особенно важен этот спектакль, потому что я учусь у них. То есть буквально учусь: мы читали им тексты, показывали картинки, многие реплики в нашем «Счастье» просто придуманы детьми. Мне понравилось это начало – я бы продолжил. Про мои первые опусы говорят, что они сложны и метафизичны. Может быть, настал тот момент, когда я чувствую публику напрямую и нуждаюсь в этом. Дети не знают, кто я такой, какая у меня фамилия и есть ли у меня премия за лучшую режиссуру. Им плевать, у них нет контекста, и это прекрасно.Для меня и для них этот спектакль носит терапевтический характер. Я приглашал на репетицию самых разных людей, в том числе психотерапевтов, психоаналитиков. Один из них кардинально поменял взгляд на собственную профессию. А в е д ь этот человек прошел Беслан, Чечню, Ош, работал с детьми, которые сталкивались с реальной смертью.Другой человек, мальчик, сказал мне после спектакля, что теперь он не будет бояться спать один в комнате.[b]Арт-терапия[/b]Наше «Счастье» – про отношения маленького человека со смертью. Поэтому мы и ставим на афише рекомендацию – с девяти лет. 8–9 лет – это тот возраст, когда среднестатистический маленький человек начинает задумываться о смерти.Меня стала интересовать арт-терапия. Театр, которым я занимался раньше, предполагал наличие тесного круга людей, которые меня понимают. Но мне стало тесно в этом круге. На эти мысли подтолкнул меня Аттила Виднянский, который приехал на наш фестиваль.Я туда пригласил своих друзей – Аттилу, Эрика Содерблёма, Кристиана Смедса: это сейчас они – топовые режиссеры, но я знаю, откуда они вышли. Из подвалов, из ниоткуда. Но ту энергию сохранили.Так вот, Аттила на своем мастер-классе вдруг стал говорить не о профессии, не о секретах режиссуры, а о каком-то остросоциальном театре жизни. Когда-то мы думали о чистоте профессии, о незапятнанности популярностью или официозом. А теперь я хочу быть «запятнанным», связанным с жизнью.Видимо, подошел тот возраст, когда надо оправдать то, что ты делаешь.

Быть живым и только

ТРОЛЛИ, кобольды, лешие, обезьяны, бедуины, норвежские крестьяне и крупные мировые дельцы, восточные воры и восточные гурии... Норвежские фьорды и пустыня Сахара, сумасшедший дом в Каире и морская пучина...Обилие тем и сюжетов, возникающих в судьбе Пера Гюнта, блудного сына Норвегии (или – чего уж там – всего мира), недаром охлаждало пыл постановщиков. Немногие решились пуститься в это театральное путешествие вслед за Пером Гюнтом, и чаще это были литературно-музыкальные композиции, благо соотечественник Ибсена Эдвард Григ оставил миру в наследство гениальную сюиту.Марк Захаров решился. Точных соответствий пьесе в его спектакле раз, два и обчелся. Вдохновенной отсебятины – навалом. Оттолкнувшись от «буквы», а затем и от «духа» литературного памятника, режиссер вскоре и вовсе увлекся самым главным – формулировкой своих собственных тревожных ощущений и постоянно ускользающих истин. Бесконечно помогли ему в этом художник Алексей Кондратьев (ученик Олега Шейнциса создал замечательный многофункциональных куб-трансформер, добившись и сказочной атмосферы, и европейской стильности) и хореограф Олег Глушков, насытивший действие движением и драйвом.Захаровский Пер Гюнт – вечный мальчишка, который никогда не станет старым, не обзаведется солидным бизнесом на крови. Антон Шагин – неприлично юный Лопахин из «Вишневого сада», который казался горьким и насмешливым прощанием на всякий случай, – врывается на сцену свежим ветром, заставляя вспомнить и Тиля-Караченцова, и Хоакина-Абдулова.Свешивается из-под колосников, вьется вьюном в сумасшедших сальто, ввязывается в заведомо проигрышные драки одного против всех, подстреливает рыб в театральном поднебесье – словом, привносит в жизнь тот неповторимый привкус авантюры, дерзости и романтики, без которых она была бы невыносимо пресной. И только путь – единственный земной путь до могилы, ясный путь своего предназначения – он все не может найти. Его вечные вопросы «Кто я такой?» и «Мне надо только придумать, с чего начать?» – выдают не лень души, но страх разминуться с идеалом.Слишком часто глядя в небо, он проходит мимо земного счастья. «Быть живым и только, живым и только – до конца» – вот главное достижение, которым может похвастаться захаровский Пер Гюнт, возвратившийся к родным берегам не старым, но смертельно усталым от прожитой жизни. Один из самых загадочных персонажей Ибсена – мастер Пуговичник (Сергей Степанченко) – так и не смог переплавить душу Пера Гюнта в безупречно блестящую пуговицу: идеального хомо сапиенса. Ужас перед моделированием идеального человека и гражданина – а по сути робота – выплеснулся в сцене сумасшедшего дома в Каире, где пациентам прописан «массаж измученной души», превращающий их в человекообразные болванки.Партнершей Шагина вновь становится Александра Захарова – на сей раз в роли матери Озе. Пресловутый переход из «героинь» на «возрастную» роль дался ей легко. Ее Озе – чернокудрая бестия, про которую совсем не хочется говорить «мать-одиночка», хотя пропойца-капитан Йон Гюнт даже не вспоминается здесь, и возрождение былой славы отцовского рода совсем не интересует Пера. Ее материнская забота о сыне густо замешана на женской тоске по мужскому идеалу.Три героини – три женских образа – войдут в жизнь Пера Гюнта. Анитра (Александра Виноградова) поманит неземными наслаждениями, подарив в награду опустошение. Ингрид (Светлана Илюхина) откроет ему горечь и вечную печать собственного греха (Захаров соединил в одном лице украденную невесту и обесчещенную принцессу троллей, родившую от Пера Гюнта сына-уродца).Сольвейг (Алла Юганова), прождавшая его всю жизнь, окажется идеалом, к которому он не решится прикоснуться, и главным оправданием Пера Гюнта на земле. Перефразируя протагорово «Человек есть мера всех вещей», Захаров простодушно и сентиментально доказывает: любовь есть мера всех вещей.

Период полураспада

МУДРЕЦ с мироощущением хиппи, с образованием художника и кинорежиссера, с тягой к романному дыханию и экзистенциальным вопросам на сцене. Кристиан Люпа – европейский мэтр и живой классик, кавалер орденов Почетного легиона, Австрийского креста I степени, «Золотой маски», премии «Европа – театру», ученики которой (Гжегож Яжина, Кшиштоф Варликовский) уже сами стали классиками. Вместе с ними и другими соотечественниками Люпа оказался на фестивале «Золотая маска» в программе польского театра со спектаклем «Персона. Мэрилин».«Персона. Мэрилин» – часть его большого проекта, посвященного культовым персонам ХХ века. «Соседями» Мэрилин Монро в нем оказались Энди Уорхол и Симона Вайль, герои современных мифов, в которых отразилось наше сознание.Отправной точкой в сочинении спектакля о Мэрилин Монро стали не ее отношения с Артуром Миллером или Робертом Кеннеди, а тот факт, что практически всю свою «жизнь в искусстве» кинодива мечтала сыграть роль Грушеньки из «Братьев Карамазовых», но так и не сыграла. Люпа подталкивает к вопросу о том, что в человеке главнее: итог его жизни, сумма его побед и поражений или мечта, которую он не осуществил, но к которой стремился.Мэрилин (Сандра Коженяк) пытается уединиться в заброшенном кинопавильоне, в котором, кажется, когда-то работал Чаплин.Поработать над ролью Грушеньки – а точнее, попытаться вернуться к себе, отбросив все наносное: свою славу, свою сексуальность, свое прошлое. Мэрилин тянется к этой бездне – себе самой – и одновременно страшится ее, цепляясь за все, к чему привыкла: за силу вожделения, которое она способна внушать, за алкоголь, антидепрессанты. Но одиночество становится непозволительной роскошью – так же, как и путь к себе. Остаться одной ей попеременно мешают подруга Паола, фотограф Андре, безвестный охранник этого павильона, ставший ее последним любовником, и дотошный психоаналитик, от которого она сбежала.Первую греют лучи славы Мэрилин, которые неизменно падают и на нее («Ты важнее Христа!» – внушает Паола Мэрилин). Второй успешно охотится за ее красотой – фотогеничность Мэрилин безгранична: что ни ракурс, то квинтэссенция красоты и отчаяния (и сама Мэрилин охотно соглашается создавать этот гербарий остановленных мгновений). Третий немеет от восхищения перед ее роскошным телом – восхищения, которое и для нее становится соломинкой. Четвертый вновь покушается на ее свободу, бездумно сыплет фразами, точно списанными из учебника по психиатрии (и при этом буквально болен своей пациенткой – так, что старается даже не глядеть на нее), – и сопротивление ему становится ее последней попыткой сопротивления этому миру.Сандра Коженяк играет свою героиню с бесстрашием ученого, прививающего себе чуму, чтобы описать процесс распада организма. Мэрилин – почти нагая, стареющая, с затуманенным сознанием, в котором какой-то путеводной звездой сияет Грушенька, ее хриплый крик: «Митя, зверь я, вот что. Я молиться хочу!» – растаскана, разорвана на кусочки, роли, клише.Невольно вспоминаются бакенбарды Пушкина, отстриженные во время его похорон. Опустошенная звезда не может вернуться к себе самой – мильён разменяли по рублю. Мечта, при отсутствии сил хоть немного приблизиться к ней, оставлена Мэрилин как наказание. И одновременно как прощение – как последнее, главное свидетельство, что она все-таки жива.

Тварь не дрожащая

ЧТОБЫ попасть в зал на этот спектакль, зрителю предстоит пройти нелегкое испытание. Его путь через узкий коридор выложен корешками книг. Кое-где, как через грязь, перекинуты мостки, а где-то приходится наступать прямо на книги.Придется переступить, попрать – таковы условия игры. «Околоноля» претендует на право быть гамлетовским зеркалом перед лицом эпохи. На деле это кривое зеркало злого тролля.40-летний «герой нашего времени» Егор Самоходов условия игры принимает прямо-таки с пионерской готовностью – неожиданной в задумчивом очкарике-интеллектуале. Не думая о том, тварь ли он дрожащая или право имеет, Егор разряжает пистолет в невиннейшего старика, скрепляя его кровью право вступления в интеллектуально-бандитское братство.И в этот самый момент Егор Самоходов – обладатель литературного вкуса и мужской харизмы, известный издатель и вышибала высокого полета (его профиль – перевербовка независимых журналистов, скупка оптом стихов-рассказов у спивающихся гениев для создания литературной славы олигархам и губернаторам) – лично мне становится абсолютно неинтересен. Его душевные метания, проснувшаяся любовь, «гамлетовские» сомнения – продолжать убивать или уже остановиться, что ли, – ей-богу, не получается соотносить со своим опытом.Интересен виртуозный актер Андрей Белый, тратящий на этого целлулоидного героя такое количество своей нервной энергии, что даже возникает иллюзия живого человека. Эта некрофильская вещица обязана своей относительной жизнеспособностью актерской самоотдаче и режиссерской фантазии.Весь вечер на манеже (в черной коробке, объединивший зал и сцену) отчаянно работают коверные: Рыжий (Алексей Кравченко) и Белый (Федор Лавров). Точнее, оба они черные: от одежды до зубов (в человеке все должно быть ужасно).Клоуны охотно влезают в действие: Белому очень идет роль продавшегося с потрохами поэта, Рыжий уморителен в гольфах и бантиках толстой, глупой и нелюбимой дочери Егора, объедающейся зубной пастой.Кирилл Серебренников много чего придумал, чтобы поддерживать жизнедеятельность этой мертворожденной «литературы» и присовокупить спектакль «Околоноля» к своей коллекции действительно талантливых спектаклей и фильмов о России – заколдованном искривленном пространстве, эдакой Зоне, черной дыре, где не действуют законы природы и человека («Юрьев день», «Киже», «Мертвые души», «Господа Головлевы»).Черные костюмы (порой совершенно фантастические), черный потолок, створки которого порой с грохотом распахиваются, открывая за ними еще большую черноту, новомодные айпэды с первыми лицами бомонда вместо человеческих лиц, жутковатое реалити-шоу с убийством любимой женщины Егора Плаксы (инопланетно красивая Паулина Андреева)...Но в этом ряду спектакль «Околоноля», будучи самым амбициозным проектом, смотрится бедным родственником – именно потому, что в основе его лежит довольно циничная имитация.

Понаехали!

На этой неделе начинается девятый вал спектаклей, которые привозят в Москву на фестиваль «Золотая маска» и ее «сателлиты»: «Новую драму», «Маску плюс», Russian case и другие. «Золотая маска», как Вселенная, расширяется во времени и пространстве. Так, первый спектакль был представлен 24 января (Мариинка и Александринка по традиции берут «ауфтакт»), а последний сыграют 14 апреля. [b] Социальный градус[/b] На «карте» «Золотой маски» появились новые точки: Хабаровск и шахтерский Прокопьевск. А премию за лучший иностранный спектакль, показанный в России, уедет в Венгрию, к Виктору Бодо – за «Час, когда мы ничего не знали друг о друге». Лауреатами премии за выдающийся вклад в развитие театрального искусства стали актриса Екатеринбургского театра драмы Галина Умпелева и (посмертно) Татьяна Шмыга. А вот премию за поддержку театра на сей раз никому не присудили – список достойных ее оказался исчерпан за 16 предыдущих фестивалей. Не густо у российского театра с помощниками. Другая тенденция – все ощутимее поднимается социальный градус спектаклей, претендующих на внимание фестиваля. «Час восемнадцать» Театра.doc выдвинут на соискание премии в номинации эксперимент (документальный спектакль посвящен последнему часу из жизни Сергея Магнитского, которого активно подтолкнули к гибели множество людей, не оказавших ему необходимую помощь). Во внеконкурсных программах таких спектаклей несть числа: «Похожи ли мы на беженцев?» (Театр им. Шота Руставели), сделанный на основе интервью с беженцами грузино-абхазской войны; «Derevni.net» (интервью с жителями села Верхняя Курья, потомками героев Шукшина) и многие другие. А труппа эстонского театра №099, уже приезжавшая в Москву, и вовсе устроила ради создания спектакля политическую мистификацию – зарегистрировала партию «Единая Эстония», развернула агитацию и добилась первых успехов благодаря популистской идеологии. Что ж, искусство требует жертв – жаль, в последний момент спектакль «сняли с пробега» из-за отсутствия у нас необходимых реалий. [b]По соседству с оперой[/b] Ну а непосредственно сегодня можно отправиться на челябинского «Лоэнгрина» Рихарда Вагнера, которого эксперты хвалят за смелость, отсутствие подражания Валерию Гергиеву (дирижер Антон Гришанин) и стильный сценографический минимализм. Вообще, «Золотая маска» всегда редкая возможность для меломанов услышать оперы, не идущие в Москве. Это одна из самых популярных в XIX в. опера Галеви «Иудейка» (Михайловский театр), классический «Князь Игорь» (Музыкальный театр Ростова-на-Дону), которому режиссер Юрий Александров вернул сомнения, рефлексии и неплакатную сложность, присущую музыке Бородина, и александровские же «Паяцы» Леонковалло («Санктъ-Петербургъ Опера»). По соседству с оперой – в номинации оперетта/мюзикл – тоже жизнь бьет ключом. Екатеринбургский театр музкомедии представляет мировую премьеру композитора Александра Пантыкина «Мертвые души». Все тот же Музыкальный театр Ростова-на-Дону «покушается» на такую священную корову, как «Юнона и Авось», представляя более полную версию музыки Алексея Рыбникова с историческими экскурсами и новыми трактовками. А хабаровский Музыкальный театр проделал то же самое с фильмом «Два бойца», к которому была написана легендарная «Темная ночь». Балетных гостей ждем из Санкт-Петербурга: из Мариинского театра со «Спартаком» (восстановленный Леонид Якобсон) и «Анной Карениной» Алексея Ратманского на музыку Щедрина, из Михайловского театра – «Лебединое озеро» (еще одна реконструкция Петипа и Иванова) и «Минорные сонаты» в постановке бывшего солиста Мариинки Вячеслава Самодурова на музыку Скарлатти, а из Театрального центра на Коломенской – Quatro (антреприза солистов все той же Мариинки). Зато афиша современного танца доказывает, что за последний год между танцующей российской провинцией и Европой наведено множество мостов. Между Францией и Санкт-Петербургом («Давай, давай» Браима Бушелагема и компания Тор 9), Бельгией и Костромой («Мирлифлор» Карин Понтьес и компания «Диалог данс»), Голландией и Екатеринбургом («Песня не про любовь» Ури Ивги, Йохана Гребена и знаменитые «Провинциальные танцы»), Францией и Мурманском («Одиссея» Мартина Жоссена и Абденура Белали и хипхоп команда Gust Life), Испанией и Челябинском («Следующий» Асьера Забалета и Театр современного танца). [b]Нешуточная борьба[/b] Другие мосты наведены в драматическом театре. Так, Римас Туминас, худрук Театра им. Вахтангова, не порывает со своей родиной и вильнюсским Малым театром, откуда привозят его «Мастера» по пьесе Мариуса Ивашкявичюса, посвященной Жорж Санд, Бальзаку, Шопену и прочим гениям XIX в. Бывший наш соотечественник Евгений Арье, создавший 20 лет назад театр «Гешер» (мост) в Израиле, представляет на суд московской публике «Шесть персонажей в поисках автора». Успех его последней премьеры в «Современнике» наверняка увеличит количество желающих еще раз встретиться с его режиссурой. Владимир Панков (студия SounDrama) представит в Москве результат своей работы в самом знаменитом театре Узбекистана «Ильхоме», осиротевшем после убийства его создателя Марка Вайля, – «Семь лун» по поэме Алишера Навои. В основном конкурсе с московскими спектаклями поборются андреевская «Екатерина Ивановна» Евгения Марчелли из старейшего российского Театра им. Федора Волкова, взявшего курс на острую современность; платоновское «Возвращение» из новосибирского «Глобуса» в постановке Олега Юмова; «Главное забыл» по Шолом-Алейхему из питерского «Такого театра»; «Малыш» по пьесе Мариуса Ивашкявичюса (эпос про Сибирь и Литву, про 1920-е, 1940-е и нулевые годы) – дебют на «Золотой маске» Хабаровского ТЮЗа; толстовский «Фальшивый купон» Анатолия Праудина (копродукция самарского «СамАрта» и Театра «Балтийский дом»); «Фронтовичка» Анны Батуриной в постановке Николая Коляды; «Экспонаты» по пьесе Вячеслава Дурненкова в постановке Марата Гацалова (реалии другого дебютанта «Маски», театра из Прокопьевска, точно ложатся на саму пьесу) и, наконец, «Электра и Орест» по пьеса Еврипида в постановке Михаила Бычкова (Воронежский Камерный). [b] Тема вины[/b] Несколько лет назад «Золотая маска» стала дарить публике поистине царские подарки – серию «Легендарных спектаклей ХХ века», задающих высоченную планку. Задавать такую планку в этом году выпало на долю польского театра – одного из главных лидеров мирового театра. На «маску» приедут Кристиан Люпа с «Персоной. Мэрилин» и два его ученика, которые давно уже сами стали мэтрами: Гжегож Яжина («T.E.O.R.E.M.A») и Кшиштоф Варликовский («(А)полония»). Все три спектакля – примеры того театра, который практически отсутствует на наших просторах. Театра, где режиссер является не интерпретатором готового текста, но сочиняет свой спектакль с нуля. Кристиан Люпа показывает часть трилогии, посвященной культовым фигурам ХХ в. (Симона Вайль, Георгий Гурджиев и Мэрилин Монро). «Персона. Мэрилин» посвящена последним дням иконы стиля («Ты важнее Христа», – слышит она в свой адрес) в заброшенном кинопавильоне, где когда-то снимались фильмы с участием Чаплина. А истерзанная физически и морально алкоголем, наркотиками, депрессией актриса (Сандра Коженяк) уединяется, чтобы поработать над ролью Грушеньки из «Братьев Карамазовых», которую она мечтала сыграть. Гжегож Яжина представляет собственную фантазию по поводу фильма «Теорема» Пьера Паоло Пазолини. Ну а Кшиштоф Варликовский, обратившись к античному мифу и новейшей истории, выстраивает грандиозную пятичасовую фреску со множеством тем и мотивов: семейная сага, Вторая мировая война, отношения поляков и евреев, тема жертвы и жертвенности. А главное – тема вины, личной и общественной, осмысление которой делает театр мучительным, прекрасным и абсолютно незаменимым переживанием.

Захудалый род

ЗА СВОЙ режиссерский путь Миндаугас Карбаускис поставил только два спектакля по «нормальным» пьесам – «Гедду Габлер» и «Дядю Ваню».Его всегда влекла terra incоgnita прозы – другое дыхание, другие возможности, свобода театрального сочинительства, не ограниченная репликами да ремарками и сценическими традициями. На сей раз он поставил себе прямо-таки титаническую задачу: вынести на сцену семисотстраничную семейную сагу Томаса Манна «Будденброки» о четырех поколениях немецких коммерсантов, их расцвете и разорении. Карбаускис оставил три поколения из четырех, сократил количество персонажей почти вдвое, но сохранил чинную поступь романа от благополучия к упадку, от молодости к смерти сквозь жизненные передряги и пресловутую борьбу между долгом и чувством, между свободой личности и причастностью к единому целому рода. Борьбу, выигранную долгом и проигранную чувством, которая никого не сделала счастливее.В соавторах у режиссера оказался грандиозный Сергей Бархин: изломанный остов кирхи, приютившей под своим крылом семейный стол (семейное ристалище) Будденброков, вроде бы сделан из благородного дерева, но внимательные зрители разглядят в нем налет ржавчины. Семья, где ради жизненного успеха жертвуют «неправильными» родственниками и «неудобными» чувствами, обречена на коррозию.Коррозия времени меняет почти до неузнаваемости консульшу Будденброк (Лариса Гребенщикова) – от уравновешенной бюргерши до жалкой старушки, ее сына Томаса (Илья Исаев) – от беспечного парня до главы дома, теряющего почву под ногами. И почти не задевает жизнелюбивую Тони (Дарья Семенова весь спектакль держится на взвинчено-экзальтированной высоте).Но главный кайф от актерской игры дарят основательный Илья Исаев и два совсем юных актера – Дмитрий Кривощапов (Грюнлих и Перманедер) и Виктор Панченко (Христиан).Почти равноправными партнерами актеров становятся немногочисленные вещи. Ковер, с которым Тони Будденброк (Дарья Семенова) приходит и уходит от первого мужа, – приданое, семейные инвестиции в продолжение рода.Джинсы с кедами – знак свободы, молодости и сюртуки с цилиндрами – знак долга. Посуда и столовое серебро – знак достатка, который и не подозревает о своей хрупкости. Колокольчик – единственный способ вызвать расторопную служанка (Татьяна Матюхова), чтобы спастись от тяжелых объяснений. Наконец, пианино – символ надежного богатства и одновременно презрения к обязательствам перед родом.Пианино подвластно двоим, хранящим молчание и почти всегда повернутым спиной к миру, лицом к клавишам – Герде, жене Томаса, ставшего главой рода (Оксана Санько), и их сыну Ганно (Андрей Добржинский), который умрет в детстве.Юному пианисту-виртуозу принадлежит самая пронзительная сцена в «Будденброках». Когда отец (Илья Исаев) запоздало пытается вернуть доверие сына, заразить его верой предков в семейного идола – процветание фамильной фирмы, в ответ звучат фортепианные пассажи главного немца – Баха: печальная улыбка Бога при взгляде на заплутавшего человека. И отец разглядит эту улыбку, завещав ликвидировать фирму.

Покинуть помещение!

В ПРАГЕ на 1,2 млн зрителей приходится более 160 кукольных детских театров, в Хельсинки на полмиллиона – более 70… В Москве на 10,5 млн жителей – всего 12. Из них только один работает с детьми с ограниченными возможностями – Театр детской книги «Волшебная лампа».Он работает практически без выходных и каникул – слишком много желающих сюда попасть, в том числе и из других городов и стран. Пятьсот спектаклей в год, 20 тыс. зрителей в сезон (это при наличии 80 мест в зале).«Лампа» – дитя любви покойного ныне Владимира Штейна (его мини-лекции перед спектаклями прямо из инвалидной коляски слушали, затаив дыхание, и родители, и дети) и нынешнего руководителя театра Марины Грибановой. И еще многих людей, которые вкладывали в него деньги, технические изобретения, художественное мастерство и любовь к каждому пришедшему ребенку. К своему 22-летию театр пришел с уникальным оснащением (например, так называемый черный кабинет, скрывающий актеров, чтобы видеть только кукол), с уникальной труппой (в Москве кукольников не учат, а значит, приехавших профессионалов надо было как-то устраивать в столице, а москвичей-энтузиастов переучивать на кукольников), с уникальной коллекцией глазастых кукол и с репертуаром из детской классики.Вот только с соседом «Волшебной лампе» не повезло. Соседом театра по дому № 9/2 на Сретенском бульваре оказалась компания ЛУКОЙЛ. Еще тянется эхо трагедии на Ленинском проспекте, а ЛУКОЙЛ влезает в другой «имиджевый скандал» (причем небезызвестный всем Барков снова фигурирует в нем наряду с господами Алекперовым, Петрашовым и другими), выгоняя на улицу кукольный театр.В лихие 1990-е у «Волшебной лампы» были другие соседи – постоянно «лопающиеся» банки, откуда иногда наведывались братки: предлагали «крышу», затем приводили детей…Нынешний сосед не в пример серьезнее – для реализации своих корпоративных задач затевает реконструкцию здания 1915 г. постройки, которое не дало ни единой трещины, даже когда ЛУКОЙЛ построил рядом подземный гараж. Реорганизации ради ЛУКОЙЛ переселил своих сотрудников из принадлежащей ему части здания и отапливать его целиком ради «Волшебной лампы», занимающей на первом этаже 272 кв. м, не намерен. Как, впрочем, и строить театру изолированную отопительную систему.Между тем по распоряжению правительства Москвы от 26.07.06 № 1476-РП нефтяной компании предписано «предусмотреть возможность функционирования театра во время проведения реконструкции». По мнению сотрудников театра (государственного), это означает снять для них равнозначное по площади и расположению помещение, оплатить его аренду с учетом двух месяцев, необходимых для переоборудования под нужды театра. ЛУКОЙЛ готов оплатить аренду, но не заниматься поисками (да и вряд ли это возможно).Срок предполагаемой реконструкции – 7 месяцев, однако у работников театра есть опасения, что она затянется надолго.Но есть опасения и похуже. Ознакомившись с проектом, сотрудники театра увидели на месте своего «дома» проекты лестниц, шахт – одним словом, будущий вестибюль ЛУКОЙЛа. Они справедливо опасаются, что, войдя в свой театр после реконструкции, они его не найдут. Кроме того, после 7 месяцев вынужденного простоя уникальная труппа рискует попросту развалиться.Эти страсти по реконструкции тянутся уже годами – с письмом Путину от имени Винни-Пуха (еще в 2004 г.), с уже упомянутым распоряжением правительства Москвы (2006 г.) и так далее. Но последние события разворачивались со стремительной быстротой. Еще 14 декабря прошлого года представители ЛУКОЙЛа выслушивали возражения инженеров театра по поводу проекта реконструкции, а уже 27 декабря (устно) и 19 января (письменно) театру было предложено покинуть помещение 1 февраля. И никаких тебе «предусмотреть возможность функционирования».– Этот конфликт – как лакмусовая бумажка – выявляет то, что происходит в стране, – говорит один из авторов «Волшебной лампы» Григорий Остер. – Там, где речь идет о больших деньгах, уже не важно ничего: ни идеология, ни интересы маленьких москвичей. Огромное здание ЛУКОЙЛа – символ его политики. Проглотить или каким-нибудь неловким движением раздавить маленький театрик – да запросто! И если это произойдет, мне станет окончательно ясно, что в этой стране не существует других интересов, кроме денег. Мы, конечно, напишем обращение на разных языках, чтобы потенциальные клиенты ЛУКОЙЛа знали, как он действует рядом с собой.1 февраля Марина Грибанова и ее коллеги собираются прийти в театр на работу и в случае незаконного вторжения воспользоваться «тревожной кнопкой» и вызвать милицию.

Добровольный кляп

ПРОДОЛЖАЕТСЯ сотрудничество Сергея Юрского с мистическим драматургом-невидимкой Игорем Вацетисом, который шлет ему из европейского ниоткуда свои пьесы, вдохновляя Сергея Юрьевича на их постановки.Первой была «Провокация», затем появился «Предбанник», а в этом году к ним добавился «Полонез», который вскоре после премьеры был переименован в нейтральный «Вечер абсурда № 3». Не будем в который раз развивать общепринятое предположение, что Юрский – это и есть Вацетис. Важно, что Юрскому все теснее рамки актера-исполнителя, он в первую очередь автор, наделенный парадоксальным актерским даром, сам себе режиссер и сам себе театр (позиция сколь уязвимая, столь же и ответственная).Вначале было Слово, в итоге будет сцена и ответная реакция зала – и за весь этот путь Сергей Юрский отвечает сам.Танец полонез, начинающий (а порой и венчающий) бал, по словам Ференца Листа, был «дефилированием, во время которого все общество приосанивалось, наслаждалось своим лицезрением, видя себя таким прекрасным, таким знатным, таким пышным, таким учтивым».Спектакль «Полонез» получился странным, тревожным, мизантропическим. Он подчеркнуто лишен единого сюжета и единого стиля: четыре разновеликих сюжета – словно «осколки разбитого вдребезги», тщетные попытки сложить из осколков слово «вечность», ну или хотя бы смысл. Пьеса не то чтобы «корчится, безъязыкая» (как раз чувство языка у Сергея Юрск… тьфу, у Вацетиса отменное), но точно пытается изобрести какой-то новый язык и сформулировать то, что вообще не поддается формулировкам.Впрочем, мучаясь проклятыми вопросами о том, что есть наша с вами невыразимая действительность, автор позаботился о том, чтобы актеры с головой окунулись в эксцентрику и драйв и чувствовали себя в этом омуте ускользающих смыслов как рыбы в воде. Абсурд с порядковым номером 3 оказался на редкость самоигральным, вкусным и сценичным.«Версаль» исследует природу иррациональной ненависти, возникающей к совершенно незнакомому человеку (в данном случае у хамоватого официанта ресторана «Версаль» в исполнении Владислава Боковина к благодушному посетителю Алексея Гришина). И приходит к неожиданному выводу: человеку свойственно ненавидеть не чужака, а себе подобного.«Прогулка» сводит вместе диковатого олигарха (Михаил Шульц), мечтающего о дружбе с родственной душой, и нищего мыслителя, мечтающего о газовом баллончике для защиты (Алексей Гришин).Сюр сгущается до плотности взрыва, который не заставляет долго себя ждать: «Время лопнуло», – вопят «родственные души», случайно попав под струю из вожделенного баллончика.«Трое в пальто» (Людмила Свитова, Владислав Боковин, Михаил Филиппов) предпринимают математически сложную попытку сыграть мини-пьесу с эффектом прокрученной назад пленки и повернутого вспять времени: от финального опустошения, через кульминации недомолвок и подавленного крика к первопричине растянутой на годы взаимной лжи.Но все это – лишь подступы к основной части, «Полонезу», где солирует Сергей Юрский в роли стареющего упрямца Исидора Николаевича, решившего добровольно заткнуть себе рот кляпом, чтобы не участвовать во всеобщем словоблудии. Вокруг кипит ярмарка тщеславия.Гости собираются на полонез по случаю именин Исидора Николаевича. Его жена (Людмила Свитова) утешена бывшим коллегой (Михаил Шульц). «Племя младое, незнакомое» в лице эссеистки Лодейнопольской (Анна Гарнова) и ее вертлявого кавалера (Владислав Боковин) пугает своей жестяной пустотой. Танцует, опираясь на сумку с колесиками, чья-то полубезумная вдова (Светлана Шершнева). А Исидор Николаевич, постаревший усталый клоун, пессимистичный, как бывают пессимистичны только клоуны, все пытает своего единственного собеседника – ангела-хранителя Ираклия (Алексей Гришин) – относительно небесных порядков. И с ужасом понимает, что небесная канцелярия давно уже заразилась всеми пороками земли: крылья не держат, всевидящее око напоминает слежку Большого Брата, а «божью помощь» в виде крюка для вознесения то и дело заедает.И в небесной канцелярии назрела необходимость в глобальной перезагрузке, а что за ней последует – если бы знать, если бы знать…

Плаха с топорами

Николай Коляда – человек-оркестр, сам себе театр. В театре любит делать все: мыть сцену («Она же нас кормит!»), придумывать декорации и костюмы (за идеями часто отправляется на местный рынок). Писать пьесы (их у него около сотни). Учить молодежь писать пьесы (то ли промышленный воздух Урала, то ли присутствие самого Николая Коляды сильно повышает плотность хороших драматургов в отдельно взятом уральском регионе). «Жюрить» драматургический фестиваль «Евразия». Ставить спектакли, которые идут в режиме нон-стоп, по два-три в день в его маленьком, но известном далеко за пределами России «Коляда-театре».[b]От Москвы до Австралии[/b]– Я написал 98 пьес, 60 из них поставлено – от Москвы до Австралии. (Я, как человек организованный, всегда все считаю.) Поставлено везде, даже в Австралии и Америке.В июне на фестиваль «Коляда-plays» приехало 23 театра. Что-то давал Прохоров, Министерство культуры, но основные деньги от нашего театра. Вот провел я фестиваль, со всеми расплатился, 250 человек накормил, напоил, на свою дачу в Логинове свозил, все уехали счастливые, пьяные. Полез я в карман, деньги персчитал – 10 тысяч. Слава тебе, Господи, никому не должен, в Турцию загорать не поеду. Сел на машину, поехал в свое Логиново. Утром вскочил и кинулся к компьютеру – ни сюжета в голове, ничего. Но так я соскучился по своему придуманному миру, где все эти, картонные, вдруг оживать начинают. Целый месяц жил в счастливом угаре, написал несколько пьес – две уже поставил: такая премьера вышла! А про остальные даже не думаю – я так люблю их писать, что мне и вправду не важно, поставят их или нет.Обычно я черновик пишу дня три – как выкрик. Когдато в юности моей шел в Академическом театре драмы «Трамвай «Желание». Я его раз 50 смотрел или 200. Там полечка была одна, которая меня потом всю жизнь сопровождала. Я сажусь писать пьесу, набрасываю что-то и вдруг слышу ее. «О, – говорю себе, – Коляда, давай пиши – все в порядке».Ненавижу, когда мои артисты ходят в наушниках. Снимите, говорю, смотрите, слушайте, наблюдайте, запоминайте. У меня всегда с собой записная книжка со сценками, сюжетами, словечками. Я потом их выписываю, развешиваю перед рабочим столом и периодически пользуюсь. Вот, открываю наугад.В аэропорту одна девушка другой говорит: «Я американские сигареты не беру – они поднаркоченные».Вспомнились кадры из хроники 1980-х: китайцы загружают в грузовики мертвых воробьев: Мао Цзедун сказал, что каждый воробей съест по зернышку – гора получится. И китайцы гоняли воробьев, пока те замертво не падали.Марина Давыдова меня Шпажинским как-то назвала. Был такой драматург в конце XIX века, который много писал, и его везде ставили, а потом забыли. Может, я действительно Шпажинский – лет через 20 после моей смерти станет ясно. Но мне это будет уже безразлично.[b]Тюбетейка[/b]Меня часто спрашивают, почему я хожу в тюбетейке. А просто красивый головной убор, театральный – сразу смотришься как творческая личность. Правда, сейчас, приезжая в Москву, я ее снимаю – после всех известных событий на человека в тюбетейке смотрят косо. Погулял я тут по Москве ночью, и стало мне за нее по-настоящему страшно. Эту тюбетейку вышивала мне Ярослава Пулинович с мамой ([i]драматург, ученица Николая Коляды, автор нашумевшей пьесы «Наташина мечта».[/i] – [b]О. Ф.[/b]). Вышивали бисером, а бисер все время рассыпался. «Какой он противный человек», – сказала мама.[b]Падение невинности[/b]Я с 15 лет в театре. В театре я работал монтировщиком, осветителем, уборщицей, бутафором, режиссером, артистом. Из театра меня попросили – пил много. До армии были хорошие роли, а после – сплошная бессмысленная массовка. Я очень благодарен тем, кто меня уволил.На следующий день я обнаружил в почтовом ящике вызов на экзамен в Литинститут.Когда-то я посылал туда работы и забыл. Приехал я, говорю про вызов, а мне в ответ: мы никого никогда не вызываем.В Литинституте ко мне относились пренебрежительно – артист, пьяная богема. Я учился на факультете прозы, хотя уже написал пьесу «Игра в фанты», которую поставили несколько театров.Однажды утром в общежитие выхожу из своей комнаты, а меня уже ждет девочка с факультета драматургии. Пошла на меня со сковородкой наперевес: «Если еще хоть одну пьесу напишешь – убью».Когда я открывал курс драматургов в театральном институте, Есин возмущался – мы в Москве ни одного драматурга обучить не можем, а тут Коляда берется. А у меня столько талантливых учеников появилось.Помню, Вася Сигарев прислал мне поздней ночью по электронной почте пьесу. Называется «Падение невинности». Я прочитал, зачеркнул название, написал «Пластилин», разослал в 100 театров и звоню Васе: «Все, можешь помирать, главную пьесу ты уже написал». «Да нет, – говорит Вася. – Я еще поживу».[b]Венки для директора[/b]Режиссурой я занялся не от хорошей жизни. Вот Пулинович – недавно к нам привезли роскошный спектакль из Кургана по ее пьесе. Я ей тогда сказал: «Счастливая, тебе только 24, а у тебя в запасе уже есть такой спектакль».А у меня удачных спектаклей – по пальцам одной руки пересчитаешь. «Мурлин Мурло» в «Современнике» идет 20 лет. «Мы едем, едем, едем» – 6. Какие только шишки я за него ни получил, как он мне повредил! Хотя публика ходит, смеется, но так это все антихудожественно, так плохо – глаза стыдно на сцену поднять. Артисты говорят все своими словами. Я потом к завлиту прибежал: что же они делают, дескать, у меня же там какая-никакая музыка во фразе! А она мне: «Батенька, у нас Чехова своими словами рассказывают, а тут Коляда».В 1993 году в Екатеринбурге должен был проходить первый фестиваль по моим пьесам. Главреж нашего местного Академического театра драмы сказал, что мы тоже должны участвовать в этом фестивале, и взял мою пьесу «Америка России подарила пароход» (женщине за 40, парню 18, любовь у них возникла, да не сложилась, в общем, мелодрама). Он мне говорит: «Я придумал концепции, где будет 8 актрис и 1 актер». Я представил себе: 8 безработных баб на одного парня. И сказал, что хочу сам поставить. Главреж вздохнул с облегчением, что не надо ставить эту Коляда-чернуху.Я поставил «Полонез Огинского», который шел потом 10 лет. Лия Ахеджакова его дважды видела. Понадобились мне для него 20 похоронных венков.Директор театра увидела их и завопила: «Украдут! Будете хранить у меня в кабинете!» И вот после каждой репетиции их запихивали в лифт и везли к ней на шестой этаж, чтобы она сидела вся в венках, пугая входящих.А в 2001 году я заплатил 8 тысяч юристу и зарегистрировал свой театр. Два года он существовал вообще без помещения, потихонечку стала собираться труппа.[b]Во саду ли, в огороде[/b]Сейчас я начал ставить «Бориса Годунова». Как всегда, нет у меня никакого четкого плана. Я только представил себе Годунова – не гиганта в исполнении Шаляпина или Хворостовского, а маленького белобрысого шпынька, который всех держит в кулаке, морочит, интригует. У меня есть такой – гениальный Олег Ягодин. Когда он читает монолог «Быть или не быть», особенно про насмешку недостойных над достойным, я в этот момент сижу в кулисе в гриме Призрака отца Гамлета и всегда плачу, и только потом вспоминаю, что у меня грим. Он все может.«Борис Годунов» разошелся у нас в труппе очень хорошо. После первой репетиции я поехал в магазин, где продается оборудование для торговли. Увидел плаху, на которой мясо рубят, за 8 тысяч. «Дайте мне ее», – говорю. С трудом запихали ее в мою «ниву-шевроле». Перед репетицией купил еще рыбы, куриц вареных. Позвал одного нашего полного артиста, раздел его по пояс, положил рыбу с курицами.Руби, говорю. А потом заставил положить его голову на это кровавое месиво. Накануне саундтрек записал – в машине, в пробке. Сначала спел пьяным голосом детскую песенку «Во саду ли, в огороде» (в театр нужно как можно больше тащить воспоминаний детства). Следующий трек на этот же мотив и тем же голосом – «Нельзя молиться за царя Ирода, богородица не велит». Еще один – «Ай да Пушкин, сукин сын». Потом – мешанину из собачки, богородицы, сукиного сына. Как будто сидит мужик, крепко выпив, смотрит в черное окно и поет, поет, хотя ни пить, ни петь сил уже нет. Так вот, лежит Максим головой на этом месиве, а хриплый голос поет про собачку и богородицу, про Пушкина и Борю Годунова. И так это было страшно, так красиво. Так по-русски.[b]Мамины пельмени[/b]Когда Лиру (я его играю) говорят: так до старости дураком и останешься, – это как будто мне говорят. У нас в этой сцене корыта висят – я в них, как в зеркало, смотрю. И вижу свои морщины. И еще – как мама пельмени лепит.Есть у меня такая фотография. Теперь, после ее смерти, у меня все время перед глазами эта фотография. Наверное, она там, на небесах, дожидается меня и лепит пельмени.Моя родня – простые, необразованные, изумительные люди. Сестра – бухгалтер, брат на Севере. Спектаклей они моих не видели, даже статей не читали – посмотрят на фотографию, и ладно. «Ну шо, деньги зарабатываешь?» Мама думала, что театр – это на гармошке играть.Дед мой Коляда переселился из Полтавы в Курганскую область, женился на бабушке, Татьяне Кузьмовне, мордвинке. Но до конца продолжал говорить по-хохлятски. Мама у меня русская. Я крещеный, хотя не воцерковленный, зато восстановил в своей деревне храм. По документам выяснилось, что это храм Николая Чудотворца. Бабки потом судачили: ишь, Колька Коляда в свою честь храм назвал.Однажды батюшка у моей мамы спросил, почему она в церковь не ходит. А она ответила: «Нельзя мне, батюшка, я подматериваюсь». Вот и я тоже.Многие не верят, что Коляда – моя фамилия. Зато как здорово бывает в декабре все время читать про языческого бога Коляду. Мне говорят: не стыдно было театр своим именем называть? А я в ответ: это языческий бог радости.

Наш паровоз, вперед лети

ЧУВСТВО литературной вины не позволило Михаилу Зощенко, как бы ни приветствовал он поначалу строительство новой жизни, отвернуться от пресловутого лишнего человека, не позволило не оплакать потерю человеческого облика в «человеках», гибель мечты, которая, как оказалось, равна самой жизни.Именно такую интонацию расслышал и усилил Рустем Фесак – выпускник Литературного института и РАТИ, который пополнил команду молодых режиссеров, создающих в последние сезоны новое – свежее, улыбчивое, умное лицо Молодежного театра.Его пожилой худрук Алексей Бородин с удовольствием пестается с этим поколением, доверяет ему, не стыдясь признаваться, что вчерашние дети на что-то открывают ему глаза. В частности, что именно Фесак открыл ему «Сентиментальные повести» Зощенко.Режиссер выбрал первые две из «Сентиментальных повестей» – «Козу» с «Аполлоном и Тамарой», две вариации на тему погибшей мечты, два опыта сочувствия.Диагональ сцены занимает паровоз в натуральную величину – символ эпохи, которая железным колесом переедет маленькие жизни никчемных людей. А рядом трепещет белая занавеска с немой фильмой, для которой играет тапер-виртуоз Аполлон Перепенчук. Имя бога, фамилия мещанина – и Денис Баландин, которому так идут романтические роли, играет эту двойственность. Играет то, как божья искра гаснет в человеке. Ей одной мещанской духоты достаточно, чтобы потухнуть, а тут еще революционная эпоха навалилась. Денис Баландин и Ирина Таранник (Тамара) играют свой дуэт, точно вальсируют.То, разобрав на реплики речь от третьего лица, шутливо пикируются, отстраняясь от своих персонажей, то полностью ныряют в предлагаемые обстоятельства и замирают в итоге, как пара со старинной фотографии (она сидит, он стоит, положив ей руку на плечо), которая никогда не будет снята. Они жили недолго и несчастливо и умерли в один день – он, ставший кладбищенским сторожем, от разрыва сердца, она, ставшая женой нелюбимого мужа, от родов.Герой рассказа «Коза», с которого начались такие порой жесткие «Сентиментальные повести», – бухгалтер Забежкин (Александр Девятьяров), тишайшее существо.Случайно увиденное объявление о сдаче комнаты одинокому мужчине (женщинам – не беспокоить!) пробуждают в нем психолога и охотника – вот она, надежда на семейный уют, вот он, последний шанс. Результаты превосходят все ожидания – во дворе вожделенного дома пасется дойная коза, гарантия вечного достатка.Пара щуплого Забежкина-Девятьярова и дородной Домны Павловны (Татьяна Галибина), за которой Забежкин отчаянно приударяет, очищая «поле битвы» от других женихов, была бы по-настоящему комична, если бы оба актера не внесли туда такую щемящую ноту обреченности, веры в возможное счастье и отрезвления, которое наступило с такой подлой быстротой.

Сыноубийца

АЛЕКСАНДРИНСКИЙ театр за последние несколько лет стал неотъемлемой частью московской театральной картины благодаря программе «Золотой маски» «Премьеры Александринки в Москве» и московскому происхождению Валерия Фокина, которому каждый раз важно быть увиденным, услышанным и понятым в Москве. На сей раз он привез «Гамлета» – жесткий дайджест по мотивам главной пьесы, который номинируется на «Золотую маску».Взгляд зрителя упирается в разлинованное пространство – фрагмент изнанки современного ристалища. Скоро начнется коронация Клавдия, секьюрити с овчарками обыскивают каждый проход.Осовременивать «Гамлета», рифмовать его с атмосферой нынешних военных конфликтов и властных расколов стало общим местом. Не удивишь сейчас и «языком улиц», ворвавшимся в высокий штиль (одна только «сексапильнейшая» Офелия чего стоит). Впрочем, ультрасовременный спектакль прошит театральными цитатами из спектаклей старых мастеров – эта связь времен важна Фокину не меньше актуальности. Но режиссер пошел гораздо дальше этих внешних примет.Худенький, щуплый, подвижный, как ртуть, Гамлет (Дмитрий Лысенков) еле стоит на церемонии инаугурации, потому что до смерти пьян. Его пьянство на руку дворцовым политтехнологам, многоликим тройным агентам Розенкранцу и Гильденстерну, которым надо внушить Гамлету идею кровавой мести. «По-товарищески» подсунув бедняге очередную чекушку, они разыгрывают перед ним явление Призрака. Информационный слив, черный пиар вызывают у Гамлета почти физическую муку – он не может понять, что видит: галлюцинации или явь. Зато резко и навсегда трезвеет.Прежде Гамлетами управляло небо – какими мотивами ни руководствовался бы его посланник. Чуть ли не впервые так внятно и безапелляционно режиссер перевел эту шекспировскую загадку: кто такой Призрак? Небеса – всего лишь пустые глазницы ночи, ад – то, что мы сами делаем со своей жизнью.Но на этом вмешательство в ткань трагедии «на молекулярном уровне» не закончилось. Совершенно неожиданной оказалась и Гертруда (актриса БДТ Марина Игнатова, которая стала незаменимой в Александринке). В этом «Гамлете» Гертруда – родная сестра леди Макбет, Гонерильи, Реганы – женщина, подсевшая на власть и потерявшая человеческие ориентиры. Ибо власть и человечность – две вещи несовместимые. Брезгливо утирая сопли расплакавшемуся сыну и уж, разумеется, нисколько не боясь его рапиры, Гертруда принимает твердое и окончательное решение – избавиться от «бракованного» наследника, видимо, очень похожего на отца. (В сцене объяснения с матерью Гамлет сначала попробует быть «взрослым», потом разрыдается, как ребенок, а после в ярости начнет делать дуршлаг из Полония, в ослеплении поверив, что так вернет себе мужественность.) Чего от него ждать – вечно пьяного, неадекватного (еще одно словечко не из шекспировского лексикона), склонного к паранойе (а принц действительно балансирует на грани нервного срыва). Об отравленных вине и клинке она – жена еще одного плебея, трусливого Клавдия, пародии на мужчину (Андрей Шимко) – прекрасно знает. Не исключено, что это вообще ее «креатив». Ген самоистребления поселился в этой женщине, проник во все ее помыслы. К месту или не к месту вспомнились чудовищные цифры российской действительности – дети, убитые и покалеченные собственными родителями.Дания Валерия Фокина – это не тюрьма, в которой тоже может быть свобода или хотя бы ее иллюзия. Это обезумевший зверь, истребляющий сам себя. Равнодушно кинув умирающему сыну: «Ты победил», – Гертруда жадно выпивает яд.Но свято место пусто не бывает. Его занимает пигмей Фортинбрас, не испытывающий, кажется, вообще никаких эмоций. Хоронить Гамлета с почестями здесь так же излишне, как отвечать на вопрос: быть или не быть? (Гамлет, начав сей великий текст, тут же бросает его за неуместную высокопарность и сложноcть предельных вопросов.) Никаких эмоций.«Уберите трупы» – из соображений гигиены.

Броуновское движение

ФЕСТИВАЛЬ Нового европейского театра завершился открытием нового для россиян имени – Виктора Бодо, венгерского режиссера, который поставил в австрийском театре Граца спектакль по рассказу Питера Хандке «Час, когда мы ничего не знали друг о друге».Спектакль поражает легкостью и изобретательностью формы. Перед нами – броуновское движение большого города, бесконечное, вечное и практически бессмысленное. За тот час, когда мы ничего не знали друг о друге, мы так ничего и не узнаем об элегантном ловеласе, которого ревнуют друг к другу женщины.О парочке проституток-вертихвосток. Об электромонтере, отвечающем за свет и вечно сидящем в темноте подвала с коммуникациями.Об агрессивном сутенере-мотоциклисте. О синем чулке, которую заваливает на работе лавина бумажной переписки. Об отвязном хиппи с диковатой улыбкой. О разжиревшем смотрителе музея, которого не может расшевелить самая сексапильная бандерша. О враче, которая только что узнала из письма умершей матери, что ее отец имел вторую семью, но боль утраты и гадливость от запачканного отцовой изменой и материнской ложью прошлого смывают привычная больничная рутина и возня над умирающим пациентом.При этом правом голоса обладает здесь только глухонемой, тщетно пытающийся выразить что-то, и оперная певица с овечьим париком и котурнами-копытцами.Да живой оркестрик в углу с тревожными и легкими мелодиями. У urbi et orbi остался нерв и ритм, но давно утрачен смысл, который потому и не формулируется словами, сюжетами, завязками и развязками.Виктор Бодо, посвятивший часть своей карьеры кинематографии, создал эффект сферического взгляда, когда мы можем одновременно видеть, что происходит на улице, в кафе, музее, туалете, больничной палате – в каждой ячейке гигантского человеческого муравейника. Избитый уже прием использования видеосъемки в прямом режиме взорвался здесь изобретательным фейерверком возможностей. Операторы буквально извертелись на пупе, ловя пасы действительности. Там кокетка отрабатывает перед зеркалом убойный взгляд, поводя недонакрашенной бровью.В конце концов мастерство и фантазия – то, что поможет искусству продержаться на плаву, пока человеческие ценности и критерии переосмысливаются до полной неразлечимости.

Истории

«Самое красивое оружие Кремля»: что скрывалось за профессией манекенщицы в СССР // Вечерняя Москва

Настоящая транспортная революция: как за 10 лет МЦК изменил ритм и облик Москвы // Вечерняя Москва

Выставка «Станковая живопись эпохи Каджаров» в Музее Востока // Смотри, Москва!

Визит, изменивший отношения СССР и США: зачем Никсон приехал в Москву в 1972 году // Вечерняя Москва

Пережил разрушение и воскрес из небытия: невероятная история Храма Христа Спасителя // Вечерняя Москва

100 лет без дня рождения: как появился День города Москвы // Вечерняя Москва

Лед посреди лета и экстрим-парк: почему стоит посетить спортивные площадки Олимпийского комплекса «Лужники» // Смотри, Москва!

Когда-то они были нужны всем: профессии, которые ушли в прошлое // Вечерняя Москва

Они не показывали лица, но их знала вся страна: главные голоса советского телевидения // Вечерняя Москва

Выставка «Лужники. Есть место истории. К 70‑летию спортивного комплекса» в ММОМА // Смотри, Москва!

Эксклюзивы

Как на таможне проверяют украшения: когда нужно платить пошлину, могут ли изъять драгоценности, какая ответственность

Топ лучших и топ худших образов на «Эмми-2026»

Цена 100 миллионов: таможенники проведут экспертизу кольца с бриллиантом весом 30 карат

Когда выпадет первый снег в Москве осенью 2026

«Бежевые мамы»: последствия воспитания

Срок за драгоценности: как таможенники проверяют изъятые ювелирные украшения

Не обошлось без российских дизайнеров: топ лучших и худших образов на «Эмми-2026»

Цена 100 миллионов: таможенники проведут экспертизу кольца с бриллиантом весом 30 карат

Реалистичный прогноз: когда в Москве выпадет первый снег

Бытовые инвалиды: какими вырастают дети «бежевых мам» и можно ли это исправить

Вечерка ТВ

Секрет успеха. Интервью с пианистом Львом Чефановым

Круглый стол. «День программиста: безопасность персональных данных»

Кофе-брейк со звездой. Аля Майер

Круглый стол. «50-й сезон в «Театре на Юго-Западе»

Праздник каждый день

Праздники 16 сентября 2026 года

Праздники 15 сентября 2026 года

Праздники 14 сентября 2026 года

Праздники 13 сентября 2026 года

Праздники 12 сентября 2026 года

День завитушек и кудряшек и День истории татуировки: какие праздники отмечают в России и мире 16 сентября

День худеющих и День «Когда-нибудь»: какие праздники отмечают в России и мире 15 сентября

Праздник междусобойчиков и День слушания шорохов: что отмечают в России и мире 14 сентября

День видеоигр и День осознанности: какие праздники отмечают в России и мире 12 сентября

Проще, чем кажется

Как сделать так, чтобы зеленые помидоры дозрели и покраснели

Как получить до 100 тысяч рублей от государства при трудной ситуации: кто может претендовать и какие нужны документы

Как узнать, снесут ли дом по реновации в Москве: где искать информацию и сроки

Как предотвратить развитие диабета

Клещевой энцефалит: профилактика, лечение, как проявляется

Как сделать так, чтобы зеленые помидоры дозрели и покраснели

Как узнать, снесут ли дом по реновации в Москве: где искать информацию и сроки

Как предотвратить развитие диабета

Клещевой энцефалит: профилактика, лечение, как проявляется

Автор

Установите vm.ru

Установите vm.ru