Поэтесса Анна Ревякина: Между премией и читателем всегда выберу последнего
Писательница Анна Ревякина работает над созданием книги-эндемика, которую она посвятила своему отцу Николаю и другу Евгению Николаеву. Поэт Евгений Евтушенко назвал ее великой русской поэтессой, писатель Захар Прилепин — звездой русского слова. Анна Ревякина была одной из тех, кто не уехал из Донецка с началом боевых действий в 2014 году. Сегодня ее называют голосом Донбасса. Мы поговорили с Анной, чем измеряется писательский успех, что такое «донбасский текст» и о чем ее новое произведение.
В «Бункере на Лубянке» и книжном магазине «Достоевский», в Донецке и Санкт-Петербурге презентуют дебютную повесть Анны Ревякиной «Последний доктор». Первое большое обращение к художественной прозе одной из самых известных и обсуждаемых современных поэтесс — это задокументированный сюжет об Осажденном городе, но не совсем тот, о котором писал Борхес. Речь ведь не о полумифической Трое, а о родном доме на стыке мирной жизни и событий, поделивших эту жизнь на «до» и «после», причем это «после» в какой-то момент настолько затмило все, что было «до», что автор отложила свой текст в долгий ящик и смогла вернуться к нему только через 13 лет.
— Анна Николаевна, расскажите об истории вашего прозаического дебюта — что оттолкнуло и что побудило к нему вернуться?
— Действительно, текст был написан на излете 2013 года. И в первый раз я вернулась к нему то ли в августе, то ли в сентябре 2014-го. И не то чтобы я ему ужаснулась, нет. Но в целом я вдруг поняла, что он не соответствовал моему тогдашнему состоянию — состоянию человека, который столкнулся с военными действиями. Ведь война — это такая сущность, которая затмевает все, что было до нее. Вернуться же к тексту во второй раз меня побудило, наверное, любопытство. Я обнаружила «Последнего доктора» в январе 2025 года, перечитала и подумала, что текст обрел новую жизнь. Я словно бы проплыла некий путь по реке времени и вынырнула там, в том самом декабре 2013-го, когда войны еще не было, но было ее предчувствие.
— Главная героиня, Любовь Стемницкая, находится на грани между жизнью и смертью из-за тяжелой болезни, но умирает, кажется, от любви. Насколько этот сюжет реалистичен в наше, в общем-то, прагматичное время?
— Роман вообще полон туманных, странных предощущений. И Любовь, погибающая в итоге, — это, пожалуй, определенный символ тех турбулентных, переходных времен, которые вскоре наступили. Сюжет я полагаю вполне реалистичным. Любые времена в той или иной степени прагматичны. Но это не значит, что в прагматичные времена нельзя любить и — умирать от любви.
— Вы выстраиваете миф Донецка — не только города-героя, но и города-мученика, но этот город «спален, крестов, развалин» чистенький, удобно разлинованный, жизнь в нем сравнима с переездом в необжитую новостройку, а в качестве эпиграфа ставите ваше англоязычное стихотворение-заклинание, где говорится, что мальчики станут девочками, женщины — мужчинами, а яблоки — вареньем. Можно ли сказать, что Донецк стал своего рода чистилищем?
— Я назвала Донецк городом-мучеником еще в августе 2014 года, в стихотворении «То ли листья, то ли кусочки неба…», которое вошло в книгу «Мы здесь живьем». Вообще же для меня существует два ключевых определения, характеризующих Донецк. Первое: Донецк — это город-труженик. Где живут наши шахтеры, готовые спускаться в подземелье, «подземное царство», чтобы добывать уголь и поднимать его на-гора. А второе: Донецк — это Рай. Абсолютно райское место. Да, в нем имеются признаки ада, связанные с событиями, свершающимися с 2014 года. Но битва за Донецк именно потому и стала столь кровопролитной, долгой и сложной, что это была и есть битва за Рай. Битвы за Рай всегда такие — на разрыв и до конца.
— О гении места и региональной литературе сегодня можно услышать довольно часто, вы же вводите понятие геопоэзии — стихов, которые рождаются на конкретной территории. Что такое «донбасский текст», сформировались ли его топонимы, фразеологизмы, понятийный аппарат?
— Для меня донбасский текст — это совокупность всех текстов, которые рождаются в определенное время и в определенном месте и наделены определенными характеристиками. Донбасский текст содержит, безусловно, и топонимы, и слова, иногда резко отличающиеся от нормы русского языка. У донбасской речи есть три основных вектора.
Первый — слова, которые отражают бытование шахтеров. Например, «коногонка», «тормозок». Второй — слова, рож денные на стыке русского и украинского языков. Третий — слова, которые характеризуют новейший период истории, иначе говоря, «словарь войны». Я, скажем, могу навскидку назвать 40-50 синонимов слова «артобстрел». Самый, пожалуй, яркий глагол — «градить», произошедший от названия реактивной системы залпового огня «Град».
— Насколько важно продолжать жить и работать, несмотря на все испытания? Жизнь в городе не останавливалась: вы преподавали экономику, работала ваша поэтическая студия «Кофе, кошка, Мандельштам», в театре шли пьесы по вашим стихам, и вы в них играли…
— Невероятно важно продолжать жить и работать, в этом смысл всего сущего. Я действительно преподавала в университете и даже занимала там должность заместителя декана по воспитательной работе, много общалась со студентами, вела поэтическую студию. Что же касается «Шахтерской дочери», то первая ее условная постановка случилась, если мне не изменяет память, в 2017 году, на излете осени. Это было просто несколько стихов, прочитанных актерами в здании Донецкого драмтеатра. Я не беру в расчет то, что ставили, например, в школах, а были и такие попытки. Но первая полноценная театральная постановка состоялась в ДРАМТе, нашем замечательном макеевском театре.
Я невероятно благодарна Владиславу Слухаенко и Максиму Ждановичу, что все получилось. И получилось настолько масштабно, что до сих пор мой текст будоражит сердца зрителей. И многие узнают себя, узнают то наше первое военное время, пишут благодарные отзывы. Мне это очень дорого. В «Новом театре» Эдуарда Боякова идет спектакль «Во имя Отца» по мотивам моей автобиографии, воспоминаний. Я там играю сама. Вместе с замечательными актерами Валентином Клементьевым и Евдокией Германовой.
А что касается студии «Кофе, кошка, Мандельштам», то заседала она раз в месяц. В октябре 2014-го мы не собирались, потому что были сильные обстрелы, но уже с ноября того же года неизменно встречались на базе Союза писателей ДНР. Помню, что у нас выступали Арсений Александров, Владислав Русанов, Вячеслав Теркулов. Было очень много людей. Как-то хотелось быть всем вместе, поближе друг к другу. Тем и спасались.
— В ряде произведений и интервью у вас появляется необычный образ: про людей, переживших войну, вы говорите, что они «обнаженные, милосердные, распахнутые, но закаленные, как глина». Насколько сложным было решение остаться в городе и как меняет людей такой опыт?
— Опыт проживания первых лет войны, 2014-2015 годов, показал мне, что в темные времена от людей может исходить свет. Точно могу сказать, что война сделала всех нас добрее. Мы бросались на помощь другим людям. Нам хотелось быть лучше, и мы становились лучше.
О том, остаться в городе или нет, я как-то и не думала. Просто осталась. Был момент, когда наш вуз, Донецкий национальный университет, как он тогда назывался, теперь это Донецкий государственный университет, осенью 2014-го разделился на две неравных половины: часть коллег и студентов уехала в Винницу, в эвакуацию, как это тогда называлось, а часть осталась в Донецке — работать в тех же зданиях, аудиториях. Самым удивительным для меня было наблюдать за тем, как уезжают люди, от которых я этого не ожидала, и остаются те, про кого мне думалось, что они уедут.
— Остаться в Донецке — это был подвиг?
— Это был выбор. Является ли он подвигом? Не знаю. Касательно конкретно меня, я не могу именовать хоть что-нибудь из того, что я сделала или делаю, подвигом, это неправильно. Но я точно знаю, что все дончане, которые остались (а это в том числе и моя мамочка, и мои коллеги, друзья, студенты) — это все бесконечно прекрасные, добрые люди. С донецким характером, с пламенным сердцем. Я кланяюсь им в пояс. И не перестаю признаваться в любви.
— Ваш поэтический дебют благословил Евгений Евтушенко, а Станислав Куняев поставил поэму «Шахтерская дочь» на уровень Плача Ярославны из «Слова о полку Игореве», недавно вас номинировали на премию «Слово». Насколько для вас важно признание или, как говорил на одном из вечеров в Союза писателей России главред «Литературной газеты» Максим Замшев, поэту вообще «не важен успех или неуспех, он просто не может не писать»?
— Премию «Слово» я все-таки не получила. Но я со своей книгой «Бог любит тридцатилетних» вошла в короткий список. Не могу сказать, насколько важно признание такого толка. С одной стороны, оно, конечно, важно. Тем более что премии, помимо прочего, имеют, как правило, и финансовую составляющую. И я всегда думаю, куда бы я могла потратить деньги в случае победы, потратить так, чтобы сделать кому-нибудь доброе дело.
Например, когда еще не были известны результаты премии «Слово», я решила, что если выиграю, то отправлю всю сумму в отряд «Родня», где командиром был мой большой друг Евгений Николаев, позывной «Гайдук», — писатель, поэт, потрясающий человек, абсолютный герой, настоящий воин, отец троих детей, замечательный муж. К сожалению, его не стало 10 марта. Он погиб на поле боя, спасая раненого товарища, бойца из своего же отряда.
С другой стороны, главным признанием я все же считаю наличие своих читателей, которых я искренне люблю и читаю их отзывы о том, что я пишу. Вот это мой самый настоящий успех. Премии же зачастую получают авторы с относительно малой читательской аудиторией, в то время как, я убеждена, главное для любого поэта, прозаика — это читатель. И между премией и читателем я всегда выберу последнего. А вообще, слово «успех», думаю, неслучайно похоже на слово «успеть». Успех — это успеть написать стихи, успеть наглядеться в глаза своих детей, успеть нацеловаться и наобниматься со своими родными. Вот это жизненный успех.
— Помните, как вы начинали рифмовать? А когда почувствовали себя поэтом?
— Первое стихотворение я написала в шесть лет. О Донецке, о Нижнекурганской улице, где я тогда жила. И, наверное, тогда же и стала ощущать себя поэтом, как бы это смешно сейчас ни звучало и каким бы странным и неумелым ни был бы тот текст. Я почувствовала, что могу что-то такое, чего другие не могут. В этом не было ни капли высокомерия, но была забавная констатация факта от взрослеющего организма.
— Как расцениваете такое явление, как «зет-поэзия»? Правомерно ли, на ваш взгляд, это определение, насколько оно связано с трендом сетевой поэзии, кто из товарищей по цеху вам наиболее интересен?
— Я оперирую термином «кевларовый век», который сама и придумала. Термин этот родился в 2022 году, но, безусловно, хронологические рамки его восходят к 2014-му или даже раньше. Ведь уже тогда появлялись тексты, в которых ощущалось дыхание грядущей войны. Является ли зет-поэзия как бы продолжением сетевой? Не знаю. Когда мы говорим о сетевой поэзии, мы часто навешиваем такой ярлык, как будто это поэзия, имеющая большое число репостов, большой читательский отклик, но при этом быстро поднимающаяся по новостной строке вверх, недолговечная, однодневная. Однако в сети можно найти и образчики высокой поэзии, не обладающие подобными характеристиками. Образчики, которые вполне могут читаться и через 10, 20, 30 лет.
Я составила две антологии: «Великий Блокпост», в который вошли 45 поэтов (37 гражданских условно зет-поэтов и 8 поэтов-воинов), и «Новый Блок», в который вошли 54 поэта (42 гражданских условно зет-поэтов и 12 поэтов-воинов). Те имена, которые в них представлены, мне, конечно, очень интересны. Отдельная моя печаль, что, например, в «Новый Блок», в раздел «Позывной Поэт», не попала подборка стихов упомянутого мною ранее Евгения Николаева, позывной «Гайдук». Так вышло, что на момент составления антологии я не была знакома со всем массивом его поэтических текстов. «Гайдук» как-то очень умело от меня их скрывал. А без его имени антология выглядит, разумеется, неполной.
Неожиданно для меня открылся как поэт Геннадий Жиляков — муж рано покинувшей нас донецкой поэтессы Ирмы Зарецкой (творческий псевдоним Натальи Чайко. — «ВМ»).
Я люблю открывать новые имена, читать новые стихи. Мне нравится наблюдать, как прямо сейчас на донбасском небосклоне восходит новая поэтическая звезда, выходец из Владимира, Матвей Раздельный, позывной «Критик». У него совсем недавно вышла потрясающая дебютная книжка «Doctrina Doneciana», проиллюстрированная Алисой Бошко. Книжка-эндемик — при этом федерального значения. Рада, что я имею отношение к выходу этой книжки, к этому свершившемуся факту не только отдельно взятой человеческой судьбы, но русской литературы в целом.
— Поскольку поэзия апеллирует высокими категориями, могли бы вы определить, что такое патриотизм, малая и большая родина?
— Поэзия, конечно, оперирует высокими категориями, но стихи, как сказала златоустая Анна Ахматова, растут из сора, и об этом тоже не следует забывать. Патриотизм для меня — любовь. Просто любовь к Родине, к маменьке. О душе можно долго говорить. Наиболее полное определение души я дала в пределах повести «Последний доктор». Любовь? Да что тут объяснять. Любовь — это любовь. Те, кто ее испытывал, знают, что это такое. Это наваждение, это невозможность дышать и, наоборот, попытка вдохнуть полной грудью.
А вот про малую и большую родину я рассказала на страницах нового моего текста, фолк-романа «Злой Добрый Шубин» с подзаголовком «Забойные донбасские шутихи» (Шубин— персонаж шахтерского фольклора и мифологии Донбасса, дух, обитающий в шахтах и штольнях. — «ВМ») Там я привожу пример, что большая родина для меня — это Пушкин, его «Евгений Онегин». А малая родина — это Донецк, Шубин, горняцкий дух, шахтерский бог.
ДОСЬЕ
Анна Ревякина (урожденная Дроняева) родилась 22 сентября 1983 года в Донецке — русскоязычная поэтесса, публицист, кандидат экономических наук, член Общественной палаты ДНР. Автор книг «Сердце», «UNtitleD», «Хроники Города До. Безвременье», «Зубная фея», «Dominus», «Шахтерская дочь». Соавтор сборника гражданской поэзии «Час мужества», получившего в 2015 году национальную премию «Книга года» в номинации «Поэзия».
ВАЖНО!
Анна Ревякина сочиняет стихи с раннего возраста; ее книги переведены на 16 языков, по ее произведениям поставлены два спектакля: «Шахтерская дочь» (постановщик Максим Жданович, Донецкий РАМТ) и «Анна Ревякина. Во имя Отца» (режиссеры Эдуард Бояков, Сергей Глазков, «Новый театр»).