В тылу душевная грязь. Она в разы страшнее: Дмитрий Артис об СВО и русском мире

В «Бункере на Лубянке» прошел круглый стол «Сегодня дети — завтра народ», посвященный притче во языцех — детской литературе. Дмитрий Артис выступил с необычным докладом — как рассказывать в книжках для юных умов о спецоперации. Казалось бы, ребят надо поберечь, но им, по мнению спикера, уже неинтересно про розовых единорогов, они хотят знать правду о мире, в котором живут. «Вечерняя Москва» поговорила с писателем о его фронтовом опыте, русском мире и ощущении миссии.

У театрального режиссера, драматурга, прозаика и поэта, лауреата премий «Поэт года», Есенина, Таблера, журналов «Москва» и «Огни Кузбасса» Дмитрия Артиса (Краснова-Немарского) на фронте был псевдоним «Огогош», и он был поставлен «старшим по молодым». Артис ушел добровольцем в конце 2022 года — на тот момент ему было под 50, никакого боевого опыта он не имел, разве что когда-то служил срочником в армии... Его «Дневник добровольца» — автофикциональный лишь в силу жанра, — он о людях, оказавшихся на войне, русских, кавказцах, тюрках, героях, должниках, обо всем русском мире, разномастном и разнонаправленном, но объединившемся на передовой.

— Дмитрий Юрьевич, прежде всего, как решились и много ли среди добровольцев было людей вроде вас?

— Обычно, как нам известно из литературы и фильмов на военную тему, парни говорят себе: «Кто, если не я?», а у меня в голове крутилась одна фраза: «Почему кто-то, а не я?». Так сработала моя собственная логика в ответ на те проблемы, которые возникли у страны после объявления о начале частичной мобилизации. Вы, наверное, прекрасно помните толпы велосипедистов, рванувших от войны через Верхний Ларс. Это был позор. Позор России. И надо было прикрыть этот позор. Посчитал своим долгом быть рядом с теми, кто уходил на фронт по призыву. Не сказал бы, что решение было сложным. Не предполагал иного пути. Не представлял себе варианта, когда кто-то воюет за меня, за моих женщин и детей, за моих предков, за мою веру, за мою честь, в конце концов, а я в это время преспокойно сижу дома и размышляю о смысле бытия и судьбах страны. Неважно, есть у меня боевой опыт или нет. Я был нужен там, и я там оказался. Ни один парень, воевавший со мной плечом к плечу на первом контракте, не имел боевого опыта. Учились на ходу. Буквально с колес. 17 декабря — на пункте сбора добровольцев. 19 декабря — за ленточкой. А 23-го — первый боевой выход нашего взвода добровольцев. Первые штурмовые действия. Мы гордились собой, друг другом, и дело чуть ли не до драки доходило, когда решался вопрос, кто достоин идти на боевые, а кто — нет. Потому что рвались все. Без исключения.

— Насколько сложно было попасть на фронт? Читала, что в силу возраста и мирной специальности вам предлагали пойти кладовщиком, а потом взял «Ахмат». Как это все происходило, сейчас такое реально, как думаете?

— Я три раза приходил в военкомат, как тот старик к синему морю. Первый раз меня даже слушать не стали. Второй раз обругали и выгнали. В третий раз внимательно выслушали, дали кипу бумаг, где мелким шрифтом напечатан список врачей, которых необходимо пройти, чтобы послужить Отечеству, да и то сказали, на передовую вряд ли отправят, посадят где-нибудь в глубоком тылу на складе, и все. Это никак не стыковалось с моим характером. Я подумал, что быстрее от старости помру, чем успею собрать необходимое количество справок, поэтому сел на поезд и поехал в Краснодарский край. Там на хуторе Молькин находился пункт сбора добровольцев подразделения «Вагнер». Прошел медкомиссию, сдал экзамен по физической подготовке. Меня пригласил к себе местный «особист», узнавший из анкеты, которую заполнял при приеме, что я литератор. Посмотрел на меня, оценив грустным взглядом мои музыкальные пальцы, и сказал, что подразделение закрытое и здесь нет места литераторам. Возвращался домой потерянным. Знаете, когда ты уже никому не нужен. Даже своей стране. Страшное чувство. Пока ехал на автобусе из Краснодара в Москву, позвонила знакомая и посоветовала «Ахмат», дескать, там нет таких сложностей. Приехал в Москву и на развороте отправился сразу же в Грозный. Потом Гудермес, контракт с Министерством обороны, без медкомиссий и прочей нервотрепки. Только отпечатки пальцев, помоему, сняли, и все дела. Когда уходил на второй контракт (это уже лето 23-го), дела шли не так быстро. Целый месяц гоняли на полигонах разных учебных баз. Стрельба, бег, минирование, медицина, опять бег, стрельба, медицина, теория, практика, опять теория и практика. Сейчас, насколько мне известно, еще жестче учебный период. А тогда — зимой 22-го — о нем и речи не было.

— Через весь ваш «Дневник добровольца» проходит сквозная мысль «на войне нечего делать без любви». Что это за любовь?

— Дело в том, что война — это иная форма жизни. Тут либо принимаешь ее, либо нет. Если, к при меру, смотреть из блиндажа на наш с вами тыл, то грязи увидишь поболее. Никакого сравнения с потом, кровью, смертями. В тылу душевная грязь. Она в разы страшнее. На войне держит на плаву способность любить и жертвовать собой во имя. Во имя детей, женщин, страны. За други своя. И это не романтизация войны. Всего лишь констатация очевидного факта с точки зрения моего жизненного опыта.

— «Дневник добровольца» — еще и одна из самых честных книг про СВО, там, например, дается негероизирующая участников «типология» солдат — есть «солдаты удачи», должники, есть патриоты, есть неграмотные пастухи из Дагестана, которые хотят стать героями России, русские простые мужики. Что такое современный русский мир — можете сформулировать?

— Война выравнивает. Ей все равно, какая у человека мотивация ухода на фронт. Отвага, доблесть и честь. Остальное не имеет никакого значения. Становится малосущественным, кем ты был в глубоком тылу. На войне ты — солдат. На войне ты — герой.

Что такое русский мир? Один из самых простых и в то же время самых сложных вопросов. Русский мир — это я. Идеальный русский мир — это когда сто пятьдесят миллионов граждан России, нет, берите больше: когда все население земного шарика говорит то же самое. Нам есть куда стремиться.

— Ваш позывной был «Огогош», и вас поставили «старшим по молодым». Что вас больше всего поразило на войне, как повлиял на вас этот опыт — творческий и биографический?

— За то время, пока воевал, было разное. Были периоды, когда мной рулили молодые, а были периоды, когда я ими рулил. Все-таки два контракта, три подразделения, четыре основных направления и больше ста пятидесяти боевых выходов. Есть что вспомнить, в общем. На войне я был в своей стихии. Я был нужным. Это не поражает, скорее, примиряет со страшной действительностью. За все надо платить. Но поверьте мне, бесконечный звон в ушах, который сейчас слышу, сильное ухудшение и без того слабого зрения, неработающие легкие, ноющая боль в бедре после ранения — это мизерная цена за счастье быть нужным. Война не меняет человека, но раскрывает его, снимает наносное, лишнее. На войне человек подлинный. Я видел там поэтов, настоящих поэтов, которые даже понятия не имели о существовании поэзии.

— Как в качестве литературного критика вы оцениваете новый этап прозы об СВО и зет-поэзию?

— Здесь я бы разделил прозу и поэзию. У них разные пути и разная скорость. Поэзия, по сути, сформирована. Этот бронепоезд поставлен на рельсы и теперь уже никогда не сойдет с намеченного пути. Проза все еще в развитии. Мы прошли первый этап — этап документальной прозы, когда парни говорили о происходящих событиях в моменте. Следующим шагом должна быть художественная проза. Здесь мы пока только повернулись к ней лицом. Но опять же, вышла книга Евгения Журавли «Линия соприкосновения». Книга по внутреннему посылу находится между документальной, поскольку списана с реальных событий, и художественной прозой. Авторская речь слишком, как это говорят в моем кругу, «вдумчивая и ветвистая». Параллельно развивается детская литература, где прямо или косвенно затрагиваются происходящие вокруг нас события. Дети отказываются читать книжки про розовых пони и требуют вдумчивого серьезного разговора о тех реальностях, в которых живут. Для таких детей я написал две книги — «Как настоящий солдат» и «Сердце дракона». На подходе третья. «Как настоящий солдат» написана в жанре детского реализма, от лица десятилетнего школьника Димки Донских, в класс которого поступает мальчик, переехавший в большую Россию из прифронтового поселка и «видевший своими глазами войну». «Сердце дракона» — о детях из прифронтового поселка и о солдатах, готовящихся к освобождению последнего здания заводского комплекса, прозванного Сердцем дракона.

— Вы вместе с братом Леонидом Красновым руководите «Театральным особняком» (прежде — «Театр эмоциональной драмы»), сейчас там идет ваш спектакль «Два контракта». Расскажите, как публика реагирует на спектакли об СВО, на какую «полку» их ставят критики, достаточно ли у нас этих спектаклей, сложно ли найти интонацию и какой она должна быть?

— Мне трудно говорить о театре, поскольку вот уже 15 лет нахожусь вне театрального процесса, несмотря на то что все это время писал пьесы. То есть я в полной мере уже давно человек литературы, а не театра. Созданному нами «Театральному особняку» уже четверть века, и большую часть жизни он работал под единоличным руководством моего брата.

Понимаете, люди театра живут чужие жизни. Нет возможности для развития собственного «я». Это надо быть гением, чтобы отделять сцену, где необходимо угождать неискушенной публике, от жизни, где важно сохранить человеческое достоинство. Гениев мало. Потому театральный мир наш находится в привычной для него атмосфере: о чем угодно, только не о войне. Потому что война — это слишком высокая для современного театра тема.

Спектакли о специальной военной операции можно ставить на большой сцене, в опере и балете, но большой сцене, опере и балету необходимо дорасти до этой темы.

О войне можно и нужно говорить разными голосами. Тихо, громко, с улыбкой, со слезами. Нужны интонации Станиславского, Михаила Чехова, Вахтангова, Таирова. Нужны интонации Любимова, Товстоногова, Фоменко. Нужны интонации Додина, Васильева, Гинкаса, в конце концов. Необходимо все возможное многообразие русского театра, все существующие жанры. Трагедия, драма, мелодрама. Комедия, фарс, водевиль. Война не боится всего спектра интонаций русского театра.

ДОСЬЕ

Дмитрий Артис (настоящее имя — Дмитрий Краснов-Немарский) родился 14 июля 1973 года в городе Королеве Московской области. В 1999 году окончил Российский институт театрального искусства — ГИТИС, в 2011-м — Литературный институт имени Горького. Работал главным администратором «Театра музыки и поэзии» под руководством Елены Камбуровой, был директором Мытищинского театра драмы и комедии «ФЭСТ». Летом 1998 года вместе с братом Леонидом Красновым создал театр «Театральный особняк», где вышло более тридцати спектаклей. Участник общественного движения писателей «Союз 24 февраля». С 2025 года — член объединенного Союза писателей России. Принимал участие в защите Донбасса в составе подразделения специального назначения «Ахмат», написал книгу «Дневник добровольца». Награжден медалью «За храбрость».