Фронт явно держится, и крепко

13 сентября исполнилось 42 года со дня кончины известного филолога Леонида Тимофеева (1904-1984). Всю Великую Отечественную войну он жил в столице и Подмосковье, продолжал научную и преподавательскую работу. В дневнике, который Леонид Иванович вел в дни Битвы за Москву, отразились его рассуждения о мировой политике, гулявшие тогда слухи, размышления, что его ждет в случае падения столицы, досада на бытовые неустройства, а также типичная для литературоведа профессиональная деформация.

Леонид Тимофеев родился с параличом обеих ног и всю жизнь мог ходить только с двумя костылями. Однако сумел получить профессиональное признание и материальный достаток, которому позавидовали бы иные здоровые. Накануне войны Тимофеев был профессором нескольких вузов и научным сотрудником Института мировой литературы, входил в редколлегию престижных журналов. Со своей второй женой Софьей Леушевой он воспитывал 17-летнюю дочь Ольгу и 11-летнего сына Леонида (домашнее прозвище — Лютик), также с ними жила его сестра Зинаида.

Первые месяцы войны семья Леонида Ивановича провела на даче в подмосковном поселке Пушкино: там опасность бомбежек казалась меньше. Лишь в октябре 1941 года они перебрались в городскую квартиру на Тверском бульваре, 25. Уехать в эвакуацию они не решились, учитывая состояние главы семьи. Всю войну Леонид Тимофеев продолжал преподавать и писать научные труды. А еще вел дневник, который был найден после его смерти. Выдержки из записей, относящихся к 1941 году, приводятся по публикации в журнале «Знамя» (2002, № 6).

«Распалась цепь времен»

23 июля. «В Москве раскрашивают площади, маскируя их и т. п. Говорят, Ленинградское шоссе застроено домиками и машины ездят не прямо, а между ними. […] Вернулись [в Пушкино] без хлопот, а в начале 11 опять завыла сирена. Вскоре заходили по небу лучи прожекторов. На горизонте появились вспышки зениток, красные цепочки трассирующих снарядов — зрелище само по себе феерическое […]. Грохот был очень сильный, но я не сумел отличить выстрелы от взрывов бомб. Часто, в перекрещивающихся лучах, оказывался серебряный самолет. […] Иногда очень близко стреляли зенитки от озера. Ребят отправили в укрытие, выкопанное в саду, так как опасны зенитные осколки».

27 августа. «В Москве тревожнее, чем раньше. Трудовая повинность. Мужчины мобилизованы рыть окопы где-то недалеко под Москвой по дороге — на шоссе. […]

Все же ясно, что, какие бы удачи ни достались Гитлеру в ближайшие дни, если он сломит сопротивление наших войск, все равно ему не избежать зимней кампании, а она для него губительна. […] Он первый понял, что мир теперь может быть единым, и первый понял, что может дать современная техника в войне. Но он не рассчитал силу своего первого июньского удара. Вернее, он правильно учел способности русских генералов, но не принял во внимание русского человека».

9 сентября. «Интересно это состояние: нет чувства времени, нельзя думать о завтрашнем дне, даже о ночи. Через час могут прилететь немцы и все разбомбить. Мне встретился профессор Нусинов*. Он рассказал, что, поступив в народное ополчение, он был назначен помощником дневального. Сидя на дежурстве ночью, он перечитывал «Гамлета» и только на этот раз понял смысл слов: «распалась цепь времен».

22 сентября. «Говорят о близкой эвакуации женщин и детей, о возможном выселении жителей из Пушкина. Все же я не жду близкого приближения немцев к Москве, так как они, вероятно, основные силы бросят на юг, а Ленинград простоит долго. Поэтому обосновываюсь здесь на зиму, накупил дров, отеплю (так в тексте. — «ВМ») полы».

«Итак, крах»

8 октября. «Как будто с 15-го Москва будет закрыта для выезда и въезда, даже и из пригородов отменят почти все дачные поезда. Поэтому вопрос о переезде в Москву решен. Завтра В. Д.** везет первую машину с вещами. Так как мы берем только «эвакуационное»: продукты, одежду, мелочи — хватит двух-трех поездок. Дачу закроем. […]. Итак, волна начинает подбираться и к нам. Вряд ли я трус. Не так уж много привязывает меня к жизни. […] Судьба многого меня лишила, хотя я многое у нее и отнял. Но все же я неудачник, так как я не осуществил большей части того, что мог бы сделать, будь я нормально здоров. […] Я считаю, что в своей области, теории литературы, и, в частности, стихах, я сделал многое, являясь маленьким Линнеем или Дарвином. Но все дело в том, что вовсе не нужно, чтоб люди точно понимали, что такое стих».

16 октября. «Итак, крах. Газет еще нет. Не знаю, будут ли. Говорят, по радио объявлено, что фронт прорван, что поезда уже вообще не ходят, что всем рабочим выдают зарплату на месяц и распускают, и уже ломают станки. […] Слушаю очередные рассказы о невероятной неразберихе на фронте. Очевидно, все кончается. […]

Был на улице. Идут, как всегда, трамваи. Метро не работает. Проносятся машины с вещами. Множество людей с поклажей. Вид у них безнадежный. […] Зашел Шенгели***. Он остался. Хочет […] открыть «студию стиха» (поэты всегда найдутся!). Договорились работать вместе».

17 октября. «Сегодняшний день как-то спокойнее. Тон газет тверже. […] Вчера все шло по принципу «Спасайся, кто может». Убежали с деньгами многие кассиры, директора. Директор изд-ва «Искусство» с револьвером отнял у кассира 70 тыс., разделил с замами и убежал. […] Магазины работают всю ночь, выброшено много продовольствия».

21 октября. «Положение как-то стабилизировалось, фронт явно держится, и крепко; в очередях прекратились вольные разговоры, продукты есть, карточки на ноябрь будут выданы. Но авторитет партии подорван очень сильно. Вчера я говорил с двумя коммунистами, которые так ругали «его»****, что я вынужден был занять ортодоксальную позицию. […] Теперь ясно, что наш государственный аппарат сохранился и выезд куда-нибудь не грозит опасностью оказаться в условиях анархического распада. […] Я допускаю, что немцев остановили прочно. […] Снова поднимают на крыши зенитки, на бульвары вернулись аэростаты и воздушные заграждения, которые было увезли. Все это знак того, что Москву хотели оставить, а потом раздумали».

«А вот пушки у них нет»

28 октября. «Сегодня ясное небо. И немцы явно оживились. Днем было две тревоги. А между ними бомбы бросались, так сказать, неофициально. Попали в Большой театр. На Тверской у телеграфа взорвалась бомба на улице — много жертв и стекол. Повреждения на Садовой и на Поварской. […] Говорят, что «знающие люди» предрекают сдачу Москвы. В «Вечерней Москве» помещена статья, из которой видно, что прорыв на шоссе был, но что задержаны немцы были […] какой-то случайной учебной парашютной частью, которая держалась очень долго до подхода резервов*****. В Переделкине, говорят, уже слышна сильная канонада. Сейчас опять сильная стрельба. У нас военная обстановка, у ворот часовые. Во двор не пускают посторонних. На площадке пулемет на грузовике для стрельбы по самолетам. […]

В убежище три комнаты. Из них две занимают красноармейцы, а в одной сидят жители дома на сломанных стульях, на листах фанеры, положенных на обрубки столбов, и на полу. Потолок подперт столбами...».

29 октября. «На фронте, очевидно, затишье: ждут резервов. Немцы бросают смешные листовки: от имени Гитлера сообщается, что он вступает в Москву 1-го, и выражается надежда, что Сталин его не отдаст под суд, если он опоздает минут на 15. Другая обращена к женщинам, роющим окопы: «Московские дамы, не ройте ямы, придут наши танки — раздавят ваши ямки». […]

Очень холодно. Грею ноги на электрической печке, потом лягу спать. Не топят потому, что наш комендант мобилизован, а другой не назначен, ибо Союз писателей уехал с такой стремительностью, что не осталось лица, которое могло бы утвердить коменданта, хотя человек-то есть! А без него нельзя нанять истопника…».

11 ноября. «Зина вчера одна и сегодня с Олей ездила в Пушкино. Там все в порядке. Ходят только паровые поезда и у электрических снимают не только провода, но и рельсы! […]

Днем была А. С.****** из Пушкина. Она уже эвакуировалась, но, доехав до Раменского, вылезла, так как в поезде было невозможно ехать из-за перегрузки! Говорит, что Пушкинский совет раздает свободные дачи желающим, то же делается в Москве с квартирами. Говорит, что кое-где новые жильцы жгут библиотеки старых!

Читаю для разнообразия Конан Дойля по-английски — «Приключения Ш. Холмса».

12 ноября. «Рассказывают, что у нас начинают применять пушку Костикова*******. Один студент видел на шоссе целую батарею. Эта пушка будто бы восьмиствольная, бойцы зовут ее «гитарой». Есть четырехствольная, «мандолина». Первая испепеляет все на пространстве 8 километров, вторая на 4 километра. Немцы зовут ее «адской машиной», требуют ее убрать, угрожая применить адские газы, но мы отвечаем, что газы имеются и у нас, а вот пушки у них нет. Стойкость этих слухов говорит о чем-то реальном, хотя… 8 километров — явная фантастика».

20 ноября. «Сегодня приходили по поводу платы за электричество. Оказывается, что 16-го там […] служащие старательно жгли и рвали карточки абонентов. В Москве 940 тысяч счетчиков, на каждый имеется несколько картонных карточек с указанием сумм, подлежащих уплате, фамилии и адреса. Если бы эти документы и достались немцам, они им ничего не сказали бы секретного! Но все же все это разорвано, причем у рвавших руки были в мозолях, а собрать теперь плату за сентябрь, октябрь и начало ноября невозможно, так как неизвестны показатели счетчиков».

«Почти достигли равенства»

1 декабря. «За окном постреливают, но слабо. Это — преимущество нашего положения в центре. На окраинах стреляют так, что вылетают стекла, а бомбы все-таки падают. А характерный гул немецких самолетов мы слышим гораздо реже, чем в Пушкине. Говорят, что все Подмосковье сплошь укреплено и минировано, всюду войска, и хотя порядка у них мало, но пройти к Москве немцам невозможно. […] Впечатление такое, что на этот раз мы устоим».

13 декабря. «Интересно определилась моя материальная база. […] Если вычесть отпавшие расходы на машину (около 1000 руб.), на домработницу, учительницу языка французского и немецкого для детей, расходы на «роскошь» (книги, гости, театр и т. п.), расходы на филантропию (долги разных знакомых и т. п.), то бюджет наш... не пострадал».

15 декабря. «Бывший у меня командир рассказал, что мы давно могли наступать в ряде пунктов, но Сталин настоял на задержке, пока мы не накопили силы, чтобы ударить всем фронтом, несмотря на протесты генералов. Наступление задумано как непрерывное, чтобы не дать немцам закрепиться на рубежах. Уверяют, что мы почти достигли равенства в технике. Красноармейцы яростно идут в бой и немцев не щадят. […]

Вчера дошел пешком до концертного зала на площади Маяковского. […]

У входа была ужасная неразбериха и давка в неосвещенном вестибюле. Перед началом погас свет, и минут 20 сидели в темноте. Оказалось, что у администрации не было в запасе ни ламп, ни фонарей, ни свечей. Какой-то запасливый посетитель извлек свечу и зажег ее, внеся некоторый уют в ситуацию. Потом уже принесли какой-то грязный фонарь, поставили на сцену… […] Потом Могэс дал ток, и начался концерт. Было много нарядных и веселых людей».

СПРАВКА

Леонид Тимофеев родился 5 января 1904 года (по новому стилю). Окончил Московский институт журналистики (1922) и Высший литературно-художественный институт имени В. Я. Брюсова (1925). Профессор (1935). Доктор филологических наук (1940). Член-корреспондент Академии наук СССР (1958). Много лет преподавал в ведущих вузах Москвы, был научным сотрудником ряда научных институтов. Автор книг о Блоке, Маяковском, Николае Островском, методе социалистического реализма, теории истории стиха. По его пособию «Русская советская литература» (первое издание — 1946) училось несколько поколений десятиклассников, а по его учебникам теории литературы до сих пор занимаются студенты-гуманитарии. Автор одного из переводов «Слова о полку Игореве». Скончался 13 сентября 1984 года.

ЛЮБОПЫТНО

23 мая 1942 года Леонид Тимофеев съездил с делегацией в освобожденную Ясную Поляну, где вновь открыли дом-музей Толстого. Жена отговаривала (прифронтовая зона!), но ученый хотел хоть ненадолго прочувствовать то, что испытала страна.

* Нусинов Исаак Маркович (1899-1950) — литературовед.

** Владимир Ушаков, сын знаменитого лексикографа Дмитрия Ушакова, оказывавший Тимофееву водительские услуги вместо мобилизованного шофера.

*** Шенгели Георгий Аркадьевич (1894-1956) — поэт, переводчик, исследователь стихотворного ритма.

**** То есть Сталина.

***** В статье «Советские богатыри» («Вечерняя Москва», 27 октября 1941 года), подписанной «Ник. Богданов», рассказывалось, как группа советских парашютистов на пять суток задержала немецкую мотомехколонну, рвавшуюся к столице. Как известно теперь, это происходило 4-8 октября на Варшавском шоссе, под Юхновом (Калужская область).

****** Ратнер Антонина Степановна, соседка Тимофеева подаче.

******* Боевая машина реактивной артиллерии БМ-13, более известная как «Катюша», в конструировании которой активно участвовал инженер Андрей Костиков (1899-1950).