Новелла: Месяц котябрь
Когда-то я прочитала у одной умной блогерши: всегда выбирает женщина. Наивный мужчина уверен, что делает выбор, а на деле он лишь безвольная пешка, которую двигает женщина. От себя или к себе. Но мой рассказ не о перипетиях любовных отношений. Он о животных. Вернее, о животном. О кошке Дашке по прозвищу Пушистые Штаны — кажется, я ее уже упоминала в одном из своих рассказов. Дашка — кошка соседская, Валькина. Дашка немолода, ей лет восемь, по человеческим меркам это уже прямо зрелость, ближе к старости, а я помню ее еще нелепым пушистым котенком. Дашка никогда мне не нравилась именно визуально: во-первых, она очень пушистая, шерсть сваливается в противные колтуны, которые Валька выстригает долгими зимними вечерами.
Во-вторых, Дашка — трехцветная: рыжий, белый, черный, будто куча упавших осенних листьев. Говорят, что трехцветными бывают только кошки, а коты — никогда. Дашка, конечно же, кошка. У нее глаза цвета темного меда, она в поселке лучшая охотница на мышей, она забавно мяукает часточасто, будто зовет котенка, и мне кажется — нас, людей, она и считает своими неразумными котятами. Еще говорят, что трехцветные кошки приносят в дом счастье. Благодаря Дашке я вдруг поняла простую истину, что человек только думает, что это он выбирает животное.
А на самом деле — животное выбирает его. Даже, можно сказать, «заводит себе человека». Вот эта Дашка летом решила, что я — ее человек. Очень странное чувство: я не хотела, чтобы она тусовалась у меня на участке, поджидала на крыльце, когда откроется входная дверь. Я вообще не хотела никаких привязанностей с тех пор, как умерла от старости пять лет назад моя белая кошка Алис. А тут — трехцветная нагловатая чужая Дашка! Вдруг решила, что она моя кошка. Все лето она ходила за мной по пятам, когда я косила траву, пропалывала грядки, сопровождала даже в ближний лесок за подберезовиками. Угощала мышами. Но главное — так искренне радовалась, так громко урчала, когда видела меня!
Дашка меня полностью прогнула под себя. Теперь я езжу в соседнее село на велосипеде в пункт «Озона» за кошачьим кормом. Знаю опытным путем, что Дашка любит влажный корм в пакетиках и не очень-то уважает сухой. Что в приоритете у нее вкус «тунец», хотя она съест любой другой — и индейку, и говядину… Дашка и раньше заходила ко мне на участок. Дело в том, что я подкармливаю птичек зимой, у меня висит кормушка, куда сыплю я щедро специальную смесь для диких птиц. Потом наблюдаю — кто прилетит? Ох, кто только не прилетает! Воробьи и синички, и зеленушки, которых называют еще лесной канарейкой, и хохлатые свиристели, ободравшие попутно всю мою калину красную… Прилетает даже дятел, я дала ему имя Степаныч — уж больно важный и деловой. Такого — только по отчеству можно величать. Прилетают, в самые морозы, снегири. Они тоже важные, хоть и не настолько, как Степаныч. Похожи на живые яблоки, рассыпанные на белом снегу.
Когда снегири прилетают на кормушку, весь остальной птичий народ, мелочь вроде воробьев и синиц, моментально исчезает. Корми птиц, сказал мне както церковный батюшка. Это — души ушедших близких к тебе прилетают. И все так чинно, благородно: рыхлый свежий снег с утра, в котором остаются глубокие следы от моих валенок. Кормушка, в которую уходит целый большой ковшик специальной смеси из семечек и зернышек. Радостные птицы, сидящие на старой яблоне и ожидающие меня еще с сумеречного утра.
— Пришла! Пришла! Смотрите, идет наша-то! — будто истошно кричат они. — Жрать несет. Ага, идет, несет. Пытается потом сфотографировать на телефон — и синичий беспредел, и снегириную красоту, и Степанычеву деловитость. Не получается, уж больно они стремительны и осторожны, эти птички. Кадр не в фокусе, да и ладно, не для того кормлю птиц. Помню все время про души ушедших близких. Да просто — радуюсь, что ктото ждет меня с утра. А тут — Дашка Пушистые Штаны. Дашка полудикий зверь, охотница. Вот лежит она в глубоком снегу и не мерзнет, ведь шерстьто у нее будь здоров какая.
Просто шуба. Дашка караулит птичек и ловит их — успешно. Как же сердила она меня, эта Дашка, своей охотничьей удачей. Вдруг перед крыльцом, смотрю, перышки. Или — отпечаток крыла: здесь явно произошла драма на охоте. И Дашка, довольная, щурит на меня медовые глаза.
— Иди отсюда! Вот ты гадина, охоться у Вальки, — кричу я в бессилии, кидаю в нее поленом. Убегает, а возле самого забора останавливается, смотрит с иронией.
— «Приходила и буду приходить, — будто говорит Дашка. — Хозяйка здесь я, а ты — так, семечки покупать да сыпать щедрой рукой». И не поспоришь. Никогда я Дашку не гладила, не кормила, даже слова доброго она от меня не слышала. И вот этим летом чтото вдруг изменилось. Дашка решила, что я — ее человек. Она «завела меня». И дело тут вовсе не в птицах — летом ведь я их не кормлю, и даже наоборот
— отпугиваю по мере сил от моих вишен, смородины и малины. Это, конечно, уже не снегири, синички и Степаныч. Нахальные дроздырябинники, сороки, смешные трясогузки — летние птицы, обдирающие сады добросовестных дачников. Птицы другие, но осадочек, как в том анекдоте, остается. Уже вроде как и не души ушедших любимых людей ты кормишь, а каких-то наглецов, наглых тварей, не желающих столоваться в лесных дебрях, а совершающих налет на садовый урожай. И не надо говорить, что птицы, дескать, помогают бороться с насекомыми-вредителями. Не нужны им никакие насекомые, когда есть ягоды: сочная клубника сорта «Королева Елизавета», ремонтантная малина, дающая аж два урожая. Черешня — о, это чудо, крошечное деревце, купленное без всяких надежд на урожай, просто для садового разнообразия, вдруг за несколько лет превратилось в великолепную плодоносящую — будто где-то на югах — черешню, увешанную алыми ягодами.
И тут же — птицы.
— «О, глядите, наша-то дурында ягод вырастила. Ягоды уже спеют! Летим, летим, друзья», — кричат чертовы дрозды с утра пораньше, часов эдак в пять. Только рассвет забрезжил, легкий туман рассеивается, день ожидается чудесным. И — птицы. Надклевывают клубнику и малину, портят черешню, плюют на землю косточками и веточками. Хохочут, наверное. Шведский стол открыт! И как-то я за лето, проиграв птицам битву за урожай, перестала о них заботиться и гонять пушистую Дашку, которая всегда в охотничьем настроении. И вдруг Дашка это поняла и решила, что здесь ей — самое место.
В смысле у меня на участке. Дашка меня полюбила, за что — непонятно. Дашка ждет меня (приезжаю я на выходные), Дашка ходит за мной к автолавке, Дашка приносит мне задушенных мышей и помогает в садовоогородных работах. Когда она меня видит — начинает тарахтеть, как трактор. Урчит, радуется. И, знаете, вдруг я увидела ее красоту. Какая мягкая у нее шерсть, просто пуховая. Какие умные и наблюдательные глаза. А на белой мордочке — золотое пятнышко, будто макнулась Дашка в сливочную помадку и измазалась. Она похожа на кучу осенних листьев — рыжее, белое и черное перемешано, рассыпается на пиксели, не понять — где кошка, где листья. И за окном сейчас — месяц котябрь: трехцветная кошка на ярких печальных листьях, ворохом лежащих на зеленой еще траве. Да это просто кошка-королева, кошка — красавица. Как я раньше это не замечала?
«Если на Святой Руси человек начнет удивляться, то он остолбенеет в удивлении и так до смерти столбом и простоит», — сказал когда-то Салтыков-Щедрин. Ну вот и я — как-то увидела кошку другими глазами, остолбенела, вот и стою столбом, любуюсь на нее. Какая умница, какая неприхотливая, веселая какая-то, что ли. Я стараюсь не запускать ее в дом: Валька сердится. Все же Дашка — Валькина кошка, выкормленная с котеночьего малолетства, вылеченная многократно. Вальке до слез обидно, почему вдруг Дашка полюбила московскую соседку? Да я и сама не знаю.
Дашка лежит на крыльце даже в непогоду и ждет, когда дверь откроется. Дашка приносит мне обезглавленных мышей и даже маленького красивого зверька, ласку. Дашка смело отгоняла от дома, распушившись, как шар, тощую лисицу, которая зачем-то притащилась в наши палестины. Дашка падала с лестницы — полезла поглядеть, что там, наверху, на крыше. Упала, конечно, удачно. На четыре лапы. Побежала тут же по своим кошачьим делам. Дашка умеет заглядывать в окно, она проверяет, все ли со мной в порядке. Удивительный зверь, с каждым днем она все больше становится моей кошкой, преодолевая мое сопротивление, Валькины обидки да просто, можно сказать, прогибая через коленку… Приехали на несколько дней дети и привезли своих городских кошек: черно-белую по имени Корова (у нее окраска, как у коровы симментальской породы), взятую из приюта. Британскую аристократку деликатную Симпл. Дурного, но доброго труса Джулиана.
Дашка построила их всех — она считает себя хозяйкой территории. Ее боятся все, особенно, конечно, смельчак Джулик. Дашка смотрит на них с брезгливым состраданием: так же смотрят на меня местные жители. Я то картошку разложу на свету сушиться — и она позеленеет. То наберу поганок. То… Впрочем, я учусь и в этом году вырастила тыкву весом шестнадцать килограммов, а по форме — как гигантский кабачок. Или дирижабль. Ни у кого такой нет в нашей деревеньке. А еще меня полюбила главная местная кошка Дашка. Это тоже дорогого стоит. Я в городе — дачный сезон закончился. Я смотрю на желтые листья на рябине и клене — привычный заоконный пейзаж. Листья напоминают мне кошку Дашку. Я отчего-то думаю о ней чаще, чем полагают правила приличия. Все же Дашка — чужая кошка, и не надо привязываться к ней. Я взрослая девочка, я все знаю: не надо, ох, не надо.
Тренькает телефон, сообщение от Вальки. «Дашка лежит у тебя на крыльце, ждет», — пишет Валька. Я считываю здесь и ревность, и тихое злорадство. Посмотрим, будто транслирует мне Валька, кому в итоге придется идти Дашке за пропитанием. Впереди — похолодание и долгая, кажущаяся бесконечной, грязная осень и потом морозная снежная зима. А я планирую поездку на выходные в деревню. Огород убран, погода — мрак, зачем я еду? Зачем-зачем? Затем! Я знаю, что на крыльце у меня лежит кошка, ждет меня. У нее пушистая шерсть, на шее свалявшаяся в колтуны, черные уши, рыжие пятна, так похожие на осеннюю листву, веселые глаза цвета меда. И на морде пятнышко — будто макнулась носом в сливочную помадку.