1949 год. Кадр из фильма «Кубанские казаки»: слева — Екатерина Савинова (Любочка), справа — Клара Лучко (Даша Шелест). Колхоз «Красный партизан», в котором жизнь бьет ключом / Кадр из фильма «Кубанские казаки»

«Не декорация для дачников»: какой может стать современная деревня

Общество

Второе рождение, а не вымирание деревни, — сеть «биопреобразователей», благодаря которой навоз и солома превращаются в топливо и удобрения, а каждый миллион литров биоэтанола дает 38 рабочих мест, — такой рецепт полвека назад был предложен Элвином Тоффлером. А что Россия? Сырья в избытке, экология позволяет перерабатывать отходы. Государство строит каркас, но без гарантий сбыта бизнес не стремится занять новую нишу. Так есть ли у русской деревни шанс — или тоффлеровская утопия так и останется американской?

Село, которое не вымирает, а работает. Не декорация для дачников и не поставщик дешевых рук городу, а современное предприятие, где навоз, солома и опилки не гниют по задворкам, а превращаются в топливо, удобрения, пластик и корм. Работа за околицей. Такую вот картину полвека назад нарисовал известный американский футуролог Элвин Тоффлер: сельская местность покроется сетью «биопреобразователей», страна на 90 процентов закроет нужды в органических удобрениях и наполовину в жидком топливе, а каждый миллион литров биоэтанола даст 38 рабочих мест. Спасение глубинки, считал он, в том, чтобы подтянуть село до уровня города.

Правда, рисовал он это счастливое и слегка утопическое будущее для Америки. У нас же, в России, свои условия: просторы больше, климат суровее, дороги длиннее, да и людей в деревнях меньше. Это не значит, что все потеряно и нужно опустить руки, просто модель Тоффлера нельзя перенести на нашу землю без поправок. И все же она могла бы ответить на вопрос: «Что делать с селом?» — который мы пытаемся решить десятилетиями. Вопрос лишь, сработает ли тоффлеровская модель там, где зима длиннее, а расстояния больше?

Традиционная практика

Начнем с простого: а есть ли вообще во что перерабатывать сырье? Доцент Института экологии РУДН, член Общественного совета при Минприроды России Владимир Пинаев к цифрам относится со всей серьезностью. Потенциал древесных отходов — опилок, коры, неликвидной древесины, — он оценивает в 35–40 миллионов тонн условного топлива в год, а отходов агропрома — соломы, навоза, птичьего помета, — еще в 15–20 миллионов. Звучит внушительно. Но, уточняет эксперт, проблема не в том, сколько у нас сырья, а в том, где оно лежит.

— В отличие от США с их компактными сельскохозяйственными районами, российские житницы и основные лесные массивы находятся на значительном удалении от крупных потребителей энергии, — говорит эксперт. — В Нечерноземье, где деревни вымирают острее всего, ситуация двойственная: лес есть, а вот сельскохозяйственных отходов мало, их плотность куда ниже, чем на юге. Так что потенциал существует, но добраться до него без дорогой логистики непросто.

Владимир Пинаев обращает внимание на деталь, о которой часто забывают: замкнутые циклы в деревне не новость. Кухонные отходы веками шли на корм скоту, навоз — в компост, стружка — в малинник, а в степях кизяк десятилетиями заменял дрова.

— Многие из этих практик живы до сих пор, — отмечает доцент. — Проблема не в том, что традиции устарели, а в том, что с приходом газа, электричества и дешевых минеральных удобрений многие жители деревни отказались от традиционных практик: часть привычек осталась на уровне отдельного двора, а общий поток отходов все чаще уходит на свалки и в навозохранилища.

К чему стремиться

Современная биоэкономика — это не архаизация села и не замена традиций, а попытка собрать те же принципы замыкания циклов заново, на промышленной и контролируемой основе, уверен Пинаев. Не сжигать кизяк в печи, а получать из навоза биогаз и удобрения. Не закапывать органику, а компостировать ее с контролем выбросов.

А вот дальше — развилка. Можно строить переработку под то, что уже есть, а можно разводить энергетические плантации на новых землях. Так вот, по мнению эксперта, переработка существующих отходов куда менее рискованна.

— Создание плантаций на заброшенных сельхозземлях несет несколько серьезных угроз, — объясняет он. — Во-первых, инвазивные виды энергетических культур — некоторые виды ивы или тополя — могут вытеснять местную флору. Во-вторых, распашка земель, которые за последние десятилетия стихийно восстановились, ударит по биоразнообразию и углеродному балансу.

Масштаб вопроса эксперт называет огромным: площадь заброшенных сельхозземель в России — 70–80 миллионов гектаров, из которых около 30 миллионов уже заросли лесом. Эти новые леса работают как поглотители углерода и являются частью экосистем.

Переработка же существующих отходов решает проблему их утилизации, которая и сегодня остается источником загрязнения — те же стоки с навозохранилищ, — и не требует вовлекать новые земли в интенсивный оборот. Но и тут не все гладко. Если начать интенсивно переводить солому и пожнивные остатки на энергию, можно истощить почвы: убыль питательных веществ нужно чем-то компенсировать.

— Погоня за биомассой не должна превращаться в добычу органики с полей без возврата ее в почву, — предупреждает Владимир Пинаев. — Зеленый характер биоэнергетики в наших условиях не гарантирован автоматически.

Отечественный опыт

А что дальше? Допустим, сырье есть, вреда минимум. Но как начать? На этот вопрос отвечает доцент департамента экологической безопасности и менеджмента качества продукции Института экологии РУДН Татьяна Ледащева. Ее позиция с самого начала звучит отрезвляюще: запуск «снизу», силами энтузиастов, в российских условиях слишком рискован. Население и капитал стянуты к агломерациям, и рассчитывать на то, что деревня сама себя перезапустит, не приходится. Поэтому первый сдвиг, по ее мнению, должен исходить «сверху» и быть нацелен на создание целостной инфраструктуры.

— Нужна государственная или крупная корпоративная программа, которая создаст каркас, — объясняет ученый. — Подключит к энергии, построит дороги к местам накопления отходов и предложит долгосрочные контракты на поставку сырья или закупку продукции. Без этого любая биоэкономика останется набором разрозненных экспериментов, сколько бы энтузиастов в нее ни верило.

И такой каркас, по словам доцента, уже начинает складываться — пусть пока не в масштабах страны, а в отдельных регионах. Самый показательный пример она видит в Татарстане.

— Там работают биогазовая установка и модульная установка быстрого пиролиза древесной и сельскохозяйственной биомассы, действует демонстрационный центр устойчивого автономного энергоэффективного поселения «Актюба» в Азнакаевском районе, а в Альметьевском районе запущен комплекс по производству микробного белка из метана, — рассказывает Татьяна Ледащева. — Сами по себе это разрозненные объекты, но вместе они складываются в цепочку распределенной биоэкономики. Это пока не тоффлеровская сеть деревень. Но это уже и не отдельные эксперименты. Это первые звенья, которые начинают цепляться друг за друга.

На федеральном уровне, продолжает эксперт, основа тоже появляется. С 2026 года запущен национальный проект «Технологическое обеспечение биоэкономики», а в октябре 2026 года утверждена Стратегия развития биоэкономики на период до 2036 года и на перспективу до 2050-го.

В нацпроекте выделено 36 продуктовых цепочек — от сырья до продукции с высокой добавленной стоимостью, и именно эта связка, от поля до готового продукта, по мнению эксперта, и определяет, получится ли воплотить модель в жизнь. Перспективными регионами Татьяна Ледащева называет не только Татарстан, но и Краснодарский край с переработкой рисовой лузги, а также Вологодскую и Архангельскую области, где много древесных отходов.

Сверху вниз

Теперь о том, что изменится, если модель все же удастся воплотить в жизнь. Доцент здесь осторожна в прогнозах, но не пессимистична. По ее словам, изменения коснутся прежде всего пространственной организации экономики.

— Это не возродит все деревни и не вернет жизнь в каждый опустевший поселок, но может создать новые точки роста на периферии — сеть малых городов и поселков, чья экономика будет завязана не на вахтовый труд или дотации, а на переработку локальных биоресурсов, — полагает Ледащева.

Такой сдвиг, считает она, способен несколько сгладить перекос в сторону мегаполисов, дав рабочие места и налоговую базу регионам, которые сегодня являются донорами сырья и людских ресурсов.

Но главный риск, предупреждает доцент, не в технологиях и не в экологии, а в политике. Без продуманной локализации переработки такая модель может привести к новой форме сырьевого проклятия.

— Регионы будут поставлять биомассу и полуфабрикаты — пеллеты (небольшие цилиндрические гранулы, которые производятся из отходов деревообработки. — «ВМ»), щепу, необработанное сырье, — говорит она. — А высокая добавленная стоимость и качественные рабочие места останутся в агломерациях. Это прямо перекликается с логикой «глубокой переработки биоресурсов», заявленной в стратегии.

Так что тоффлеровский сценарий для России, резюмирует Татьяна Ледащева, не утопия, но и не прямое руководство к действию. Он требует глубокой адаптации, где ключевая роль отводится не децентрализации как таковой, а созданию эффективных связей между рассредоточенными ресурсами и центрами их переработки. И к этому добавляется еще одно условие, без которого вся конструкция теряет смысл, — строгая экологическая экспертиза каждого шага, чтобы спасение деревни не обернулось новым витком нагрузки на экосистемы.

Считаем деньги

Об окупаемости подобной модели «Вечерняя Москва» рассказала финансовый аналитик Марина Анастасиади. И здесь картина оказывается куда сложнее, чем с экологией. Настоящая развилка начинается там, где заканчиваются разговоры о пользе и начинаются расчеты себестоимости, окупаемости и гарантированного сбыта.

Эксперт сразу ставит точку над i: технологически производить биотопливо в России можно, но экономика этого производства пока не сходится. И дело не в том, что у нас нет сырья или технологий. Дело в том, что российский биоэтанол проигрывает классическому бензину по цене.

— Себестоимость биоэтанола, эквивалентного по энергетическому содержанию литру бензина, выше себестоимости самого бензина на 5–36 процентов в зависимости от технологии производства, — говорит аналитик. — Это не приговор, но это отправная точка. В США и Бразилии модель работает не потому, что там биотопливо дешевле, а потому, что там есть нормативные требования: нефтяные компании обязаны добавлять биокомпоненты. В России таких обязательств пока нет, и без них производитель остается один на один с рынком, где его продукт дороже.

И вот здесь, по мнению Марины Анастасиади, и зарыта собака. Пока нет гарантированного спроса, ни один серьезный инвестор не будет вкладывать сотни миллионов в строительство заводов. Риск слишком велик: пока завод строится, конъюнктура может измениться, и продукция окажется никому не нужной.

— Представьте, что вы вкладываете деньги в производство биоэтанола, потому что сейчас на рынке топлива проблемы, — объясняет она. — Вы строите завод, а через три-четыре года, когда он готов, нефтепереработка восстановилась, бензин снова в избытке, и ваш продукт никому не интересен. Именно поэтому бизнес не спешит. Без долгосрочных гарантий сбыта — например, обязательств нефтяных компаний по добавлению биокомпонентов — никто не будет рисковать.

Но есть и хорошая новость. Марина Анастасиади обращает внимание на сегмент, который уже работает и приносит прибыль, — это не топливный этанол, а биогаз.

— Если говорить о биогазовых установках на сельхозпредприятиях, то там экономика сходится гораздо быстрее, — подмечает аналитик. — Есть расчеты по Тюменской области: установка мощностью 20 тонн в сутки с когенерационным модулем на 150 киловатт полностью покрывает потребности хозяйства в энергии, снижает затраты на газ и электричество, а срок окупаемости — меньше пяти лет. Для сельского производителя это уже не эксперимент, а рабочий бизнес-план.

И еще один аргумент в пользу того, что биоэкономика в сельской местности может быть выгодной. Эксперт приводит цифру, которая звучит почти как обещание: в России ежегодно накапливается до 300 миллионов тонн органических отходов, и их переработка может дать колоссальный объем топлива и удобрений. Проблема не в том, что это невыгодно, а в том, что далеко не все предприятия готовы вкладываться в переработку, пока их не заставят штрафы или не подтолкнут условия.

— Я бы сказала так: в биоэкономике есть два уровня, — резюмирует аналитик. — Первый — это биотопливо для рынка, где нужны государственные гарантии и нормативка, иначе экономика не складывается. Второй — это локальная переработка отходов на самом предприятии, где выгода очевидна уже сегодня: своя энергия, свои удобрения, независимость от внешних поставок. И вот этот второй уровень, на мой взгляд, и есть тот самый шанс для российской глубинки. Не ждать, пока государство построит сеть биопреобразователей, а начинать с того, что окупается здесь и сейчас.

Так что ответ на вопрос, «есть ли деньги», звучит не «да» и не «нет», а «смотря где и смотря для чего». Для крупного топливного рынка биоэкономика в России пока остается историей про завтра. Для конкретного хозяйства с навозом и соломой — историей про сегодня. И, возможно, именно с этой скромной, но работающей истории и начнется то самое «спасение деревни», о котором когда-то писал Тоффлер.

КСТАТИ

В России уже есть регион, где биогазовые установки продают электричество в сеть по специальному зеленому тарифу. Речь о Белгородской области. Там с 2012 года работают биогазовые станции «Лучки» и «Байцуры» — обе на свиноводческих комплексах. «Лучки» перерабатывают около 90 тысяч тонн отходов в год: свиной навоз, кукурузный силос, жом свеклы и другие органические остатки. Из этой массы получают биогаз, который сжигают в когенерационной установке, а на выходе — электричество и тепло. Электроэнергия идет в сеть по зеленому тарифу, то есть государство покупает ее по повышенной цене, чтобы проект окупился. Тепло, которое остается после выработки электричества, направляют на обогрев свинокомплекса и других объектов хозяйства.

Интересно

В Бразилии биоэнергетика обеспечивает примерно 24 процента всего энергопотребления страны, тогда как нефть — 55 процентов. Это единственная страна в мире с таким профилем: она может полностью заменить ископаемые энергоносители биотопливом, оставив нефть только на экспорт.

amp-next-page separator