Увядшая роза курортного романа

В такую ночь успел узнать я,При звуках ночи и весны,Прекрасной женщины объятьяВ лучах безжизненной луны. 

А автор строк — юный Александр Блок, ангелоподобный, с огромными прозрачными глазами гимназист. Ему шестнадцать, его возлюбленной — почти на двадцать лет больше. Но разве может возраст быть помехой настоящей любви?! У нее синие глаза, золотые волосы; неизменный атрибут — широкополая шляпа, украшенная страусиными перьями. Ксения Михайловна — жена действительного статского советника Владимира Степановича Садовского, светская львица, хозяйка роскошной квартиры в Санкт-Петербурге и имения под Новороссийском.

У Ксении Михайловны трое детей, и в немецкий курорт Бад-Наугейм она приехала подлечить расшалившиеся нервы. А что лечит скучающее сердце лучше, чем яркая любовь? Но, конечно, Ксения Михайловна и не предполагала, что этой самой любовью окажется романтичный юнец. Александр Блок тоже приехал в Бад-Наугейм со своей матерью, Александрой Андреевной.

У Александры Андреевны Блок были очень доверительные отношения с Сашурой, единственным и обожаемым ребенком. И уж, конечно, она пришла в ужас от того, что сын связался с «перезрелой кокеткой».

А страсть у Сашуры была нешуточная. Настоящая! Надо думать, и у Ксении Михайловны тоже. Хотя начиналось все, как игра опытной кошки с маленьким невинным мышонком.

Но юноша со скульптурным лицом был влюблен так искренно, так честно, так нелепо и оттого прекрасно.

Он стал молчаливой тенью Садовской; он писал ей стихи и оставлял розы на крыльце. А она вновь почувствовала себя девочкой, кокеткой. Била его зонтиком и устраивала скандалы, то приближала, то гнала от себя. А потом уступила.

1897 ГОД, БАД-НАУГЕЙМ

День был просто чудный: тихий, солнечный. После вечернего чая всей компанией пошли на озеро. Александр нес большую корзинку со снедью. Гибкий, худенький — похож на древнегреческого юного бога. Смотрел на Ксению Михайловну с обожанием. На берегу робко протянул ей букетик синих незабудок:

— Пообещайте, что не забудете меня, Ксения Михайловна. Эти незабудки похожи на ваши глаза.

Садовская засмеялась низким, грудным смехом. Она знала, что сейчас действительно хороша в этом белом шелковом платье. Большая шляпа скрывала ее лицо от закатного солнца. Все говорили ей в последнюю неделю, как она помолодела и посвежела. Она томно вздыхала: «Курортный климат идет мне на пользу».

А сама знала, что эта вернувшаяся молодость — и сияющие глаза, и всегда хорошее настроение не из-за целебного солевого воздуха. А из-за юного влюбленного пажа, смешного мальчика, который не отводит от нее обжигающего взора.

Она почти перестала спать. Просто не могла заснуть. Знала, что где-то там, в тени сада, среди цветущих сиреней, не спит ее Александр. Бедный цыпленок, он так робок, боится прикоснуться к ней — как будто она святыня. Она подходит ночью к окошку и широко открывает его; влажный сад дышит поздней весной. Ах, как поют соловьи! Соловьи полощут горлышки росой. Поэтому у них такие переливчатые трели. Так сказал вчера Александр. А потом добавил:

— Вы тоже как соловей. Такая же певучая, такая же волшебная птица.

А ведь действительно: она же певица, хоть и не состоявшаяся. Тихо-тихо начинает Ксения Михайловна напевать старинный романс.

Услышь, услышь меня, мой милый малыш! И он действительно выходит из-за темной липы. Глаза Александра просто огромные, а лицо очень бледное.

— Что вы делаете со мной, Ксения Михайловна! Эта ваша песня… Я схожу с ума от любви.

Садовская протянула ему руки.

— Иди ко мне! Мальчик мой золотой!..

Наутро она обнаружила на крыльце ярко-алую розу.

Блок катал ее на лодке по озеру с темной водой. И… обожал. Говорил, что глаза у нее васильковые. И что она Прекрасная Дама.

Дни казались бесконечными и наполненными счастьем до краев. Блок еще не знал, что потом всю жизнь будет искать в толпе «очи синие, бездонные». Ксения Михайловна, в блеске своей роскоши, и предположить не могла, что скончается в 1925 году в нэпмановской Одессе. Оборванная полубезумная нищенка, до конца дней она будет хранить только одно оставшееся ей богатство — связку писем от гимназиста Блока, перевязанную шелковой ленточкой… Но это все будет потом. А тогда, в том памятном мае, их роман длился месяц и закончился скандалом. Матушка Блока, женщина на расправу крутая, нанесла визит Садовской; и скандал был чудовищным.

Почтенная Александра Андреевна посулила совратительнице сибирскую каторгу и серную кислоту. Оскорбленная Прекрасная Дама собрала багаж и покинула курорт; ее юного заплаканного поклонника увели с перрона строгая мамаша и слезливая тетушка. Блок терзал в руках увядшую розу — символ своей первой горькой любви.

«Сашура у нас тут ухаживал с великим успехом, пленил барыню, мать троих детей и действительную статскую советницу. Смешно смотреть на Сашуру в этой роли. Не знаю, будет ли толк из этого ухаживания для Сашуры в смысле его взрослости, и станет ли он после этого больше похож на молодого человека. Едва ли…» — желчно комментировала роман сына Александра Андреевна.

А Александр Блок писал письма и стихи, посвященные «дорогой Оксане».

Ты всегда и всюду странноОчаровываешь взоры.Я люблю твой взгляд туманный,Я люблю твои укоры...Голос твой звучит порывом,

То насмешливо, то звонко,То волшебным переливом,Будто детский смех ребенка.А когда опустишь очи,Близость сердца сердцем чуя,Я готов во мраке ночиУмереть от поцелуя... 

И она ему — мальчишке — тоже писала. И роман их, уже не эпистолярный, а настоящий, с тайными свиданиями, гостиничными номерами и вечерними прогулками по городу на Неве, — возобновился. Позже, в марте 1898 года.

И даже был повторный визит Александры Андреевны, безутешной и растерянной, к «совратительнице». Но все было напрасно — и визит, и слезы. Потому что сильная страсть так же быстро и перегорает. И повзрослевший Блок уже не был так очарован своей первой любовью.

Его кружили стихотворные рифмы, духи и туманы; и рыжеволосая Любочка Менделеева смотрела своими пристальными невинными глазами. Садовская ревновала, устраивала взрослеющему пажу безобразные истерики. Его тяготила и ее преданность, и неуемная, уже раздражающая страсть. Затянувшийся курортный роман должен был закончиться в соответствии с законом жанра леденящим ничем.

В письме от 1900 года происходит окончательное объяснение; Садовская проклинает тот день и час, когда встретила Александра, и называет его «изломанным человеком».

Блок приезжает в Бад-Наугейм через девять лет с Любовью Дмитриевной.

Опустошенный — израненный потерями и взаимными изменами. А здесь ничего не изменилось. Такая же озерная гладь, да ивы отражаются в воде. В лодках плавают влюбленные парочки. Александру все кажется, что где-то там, в тумане, тает силуэт Прекрасной Дамы; она глядит на него своими огромными синими глазами и машет изящной рукой, затянутой в шелковую перчатку.

Все та же озернáя гладь,Все так же каплет соль с градирен.Теперь, когда ты стар и мирен,О чем волнуешься опять?Иль первой страсти юный генийЕще с душой не разлучен,И ты навеки обрученТой давней, незабвенной тени?Ты позови — она придет:Мелькнет, как прежде, профиль важный,И голос, вкрадчиво-протяжный,Слова бывалые шепнет.  

1909 ГОД, ШАХМАТОВО

Они завтракали, как всегда, ближе к полудню. На столе были свежий творог, и кофей, и жирные деревенские сливки, и свежие булочки. Александр спустился к столу; светлые глаза тревожны. Любонька еще спала.

Поцеловал ручку сначала маменьке, Александре Андреевне. Потом — тетушке, Марии Андреевне Бекетовой.

— А знаешь, Сашура, умерла эта твоя… учительница, — сказала Александра Андреевна со скучающим видом, накладывая ложечкой вишневое варенье.

— Эта… мадам Садовская. Мне Таточка написала. Ах, хорошо это варенье!

— Умерла Садовская? Да ты что! — ахнула Мария Андреевна. Маленькая серебряная ложечка со звоном упала на пол.

Александр был бледен, но спокоен.

— Надо же! Старуха умерла! Что ж осталось? Ничего! Земля ей пухом, — сказал равнодушно.

Александра Андреевна в душе возликовала. Теперь-то она точно знает, что Сашура только ее мальчик! Ей не придется делить его со своей ровесницей, с этой выскочкой… Александр поднялся из-за стола, не допив кофей. Убежал в сад.

— Это правда? — спросила Мария Андреевна. — Отчего умерла?

— Да это я так сказала, чтобы он перестал думать о старой ведьме! — засмеялась Александра Андреевна. — У него Любочка есть, а что с этой ведьмой, я не знаю. Какая разница. Для нас она умерла уже давно. А что Сашура переболел, я вижу. И не расстроился совсем. Подай-ка мне масло.

Александр бродил, бродил по заросшему саду Шахматова. Мыслей не было, слез тоже. Умерла — значит умерла; туда и дорога! Та история уже отболела. Он больше не глупый мальчишка. Он поэт, и будет великим, теперь он знает это точно… Ах, как жаль, что она больше никогда не узнает, что он стал большим поэтом… В глубине сада в густой траве он увидел незабудки. Необычайно синие, темные.

Как ее глаза — той, которая по-настоящему любила. Неужели так все закончилось, просто, бездарно, так… пошло? Сами собой рождались чудесные строки: 

Жизнь давно сожжена и рассказана,Только первая снится любовь,Как бесценный ларец перевязанаНакрест лентою алой, как кровь.И когда в тишине моей горницыПод лампадой томлюсь от обид,Синий призрак умершей любовницыНад кадилом мечтаний сквозит. 

Больше о Садовской у Блоков не говорили никогда. Странно, но Ксения Михайловна не знала, что Александр Блок стал известным поэтом.

Вообще жизнь ее после того памятного мая 1897-го пошла на убыль. Хлопоты, заботы, переживания… Большую часть времени Садовские проводили за границей. А в 1916 году Владимир Садовский вышел в отставку. Отношения с ним не складывались — в сущности, они всегда были чужими людьми… Дети выросли и жили своей непонятной жизнью.

Революция обожгла пеплом, разрушила весь устоявшийся уклад. От богатства остался один дым, от прошлого — воспоминания. Ксении Михайловне не верилось, что когда-то она была Прекрасной Дамой, что на пальцах у нее сверкали бриллианты чистой воды, а взгляд из-под широкополой шляпы называли магическим. В 1919 году муж умер. Садовская осталась совсем одна. Бедная, израненная птица.

С трудом добралась Ксения Михайловна из Киева, где жила дочь, до Одессы. В Одессе был сын. Через ужас Гражданской войны пробивалась Садовская, голодая и медленно сходя с ума от совершенно новой и страшной жизни. В Одессу Садовская приехала с явными признаками безумия — оборванная, заговаривающаяся. Почти сразу попала в клинику для душевнобольных. Скончалась в 1925 году.

1920 ГОД, ОДЕССА

Доктор был молодым и чуточку восторженным. Он отнесся к пожилой пациентке с вниманием. Да, женщина несчастна и потеряна, и явно безумна. Но отдельные фразы и стать выдавали в ней следы былого величия. Она была — как роза. Подвядшая, но все равно прекрасная.

Доктор был романтиком и, конечно, обожал поэзию.

Он восхищался стихами Александра Блока. Любил и раннюю его поэзию, адресованную Незнакомке, имя которой зашифровано в трех буквах: «К.М.С.» И лирический цикл под названием «Через двенадцать лет» тоже обожал. Он сразу обратил внимание, что инициалы его странной пациентки и Прекрасной Дамы совпадают. Загадка не давала покоя. Волновала. И на одном из приемов он осторожно спросил:

— Ксения Михайловна, не знакомы ли вы случайно с Александром Блоком? В синих глазах старой женщины промелькнуло удивление, которое сменилось растерянностью.

— Да, конечно, знакома… Бад-Наугейм, май месяц. Это было… в прошлой жизни, наверное. Да было ли вообще?

И тогда доктор начал читать. Наизусть, иногда сбиваясь, что-то путая. Это были они — стихи, посвященные Прекрасной Даме. Ксении Михайловне Садовской.

Странно, она никогда не слышала этих стихов, не знала, что ее имя обессмертил короткий роман, ставший главным в ее жизни.