«Четыре часа в день меня превращали в Гитлера»

– А вот и нет. У меня папа был военный, я мотался с родителями по всей стране. Школу окончил на Урале в закрытом городе Свердловск-44. Там же увлекся чтением. У меня до сих пор хранится вэфовский приемничек «Турист», и он еще работает. Это моя первая награда – за чтение стихотворения в прозе Тургенева «Как хороши, как свежи были розы…»– На мой взгляд, искусство чтеца более трудное и глубокое, чем драматическое. Ты сам ищешь себе репертуар, сам ставишь, сам играешь. Вот я много читал Чехова, а недавно меня пригласили играть Андрея Прозорова в «Трех сестрах», и мне гораздо легче работается, чем при подготовке моноспектакля.– У меня в голове 26 часов текста – 15 спектаклей. Но, кроме образа, должен еще быть сверху авторский взгляд. А это самое трудное.– Не знаю. Но мне очень жаль. Расцвет его пришелся на 20–30-е годы прошлого века. В 60-е я еще застал асов… Мы ездили, гастролировали. Сейчас это невозможно. Все подчинено шоу-бизнесу. Но это же не искусство, это завод для молодежи, но уму и сердцу – ничего. А вот для меня важнее сыграть 700 раз для 20 человек. Для меня большое удовольствие, когда с глазу на глаз доношу великие слова… – Да! И этого не стесняюсь. Ведь у мастера художественного слова (кем я числюсь по трудовой книжке) должна быть концепция – во имя чего ты это делаешь. Хотя и у меня был очень смешной спектакль. Но тоже не просто развлекательный, не просто «животики надорвать». Пародия на сатирика Александра Иванова. Ведь что такое пародия? Это не издевательство, а очень важный жанр. Иванов считал себя чистильщиком общества. Он был на моем спектакле и написал мне потом несколько теплых писем.– Полгода уходит на то, чтобы сделать композицию. Потом года полтора она обкатывается.– Это заслуга, конечно, Сокурова, который увидел их во мне. Работать с ним – счастье. Он так заботится об актерах! На съемках в другом городе пока не поселит нас, сам в гостиницу не селится.– Я пришел. Он предложил мне сесть. И сказал. Я потерял дар речи. Дома взял старую карточку, пририсовал усики, чуб. Думаю: может быть, и получится. Хотя глаза не загримируешь… Когда готовился, смотрел фотографии великих актеров МХАТа. В каждой роли у них разные глаза. Это зависит от внутреннего состояния. В этом – система Станиславского! Все уже открыто, все найдено…– Фанатик. Несостоявшийся человек. Он ведь хотел быть архитектором. Рисовал. Его рисунки появляются у нас в фильме.– Он – нет. А вот Ленин – да. Я посмотрел через четыре месяца, что мы сняли, и мне стало его невыносимо жалко. Я понял, в чем гуманизм Сокурова. Он снизил образ Ленина от вождя до человека, но не унизил его. Герой вызывает сочувствие, сострадание.– У меня не бывает таких страшных депрессий, когда хочется застрелиться. Я спокоен. Это хорошие роли. И в этом тоже – система Станиславского! Не я – Гитлер, не я – Ленин. Хотя мне было приятно, когда Сергей Юрский, который знает меня с молодости, сказал: «Я смотрел на Гитлера и хотел найти хоть одну черточку Лени Мозгового. Не нашел».– Оно совершенно исчезло в театре и кино. А ведь это главное в актерском искусстве. Перевоплощение, конечно, трудный процесс. Четыре месяца в половине девятого за мной приходила машина, в девять я садился на грим и до часа гримировался, потом обед, и до 9 вечера съемки. Но в этом – счастье! Все эти Канны – ерунда, я там два раза по лестнице ходил. Это все послевкусие. К тому же мы там никому не нужны. Там нужно продажное кино, а не элитарное.– Канны перестали быть творческим фестивалем. Это коммерческий фестиваль. А вот в Локарно ему вручили «Серебряного леопарда». Вспомнили, что еще Тарковский сказал, что Сокуров – гений. К сожалению, у нас принято говорить о величии, лишь когда человек уходит из жизни.– Власть всегда аморальна! Для нее не существует человека. Для есть лишь человечество. А люди искусства как раз видят человека… Сокуров снял три фильма на эту тему – «Молох», «Телец», «Солнце». Диктаторы ХХ века в личной жизни. С «Фаустом», правда, не знаю, как будет.– А почему он должен предлагать? Он же не идеолог, не политик. У него свой взгляд, который разделяют далеко не все. И фильмы его люди не знают. А у него 41 фильм! В Москве кассет не найти – только в Питере. Никто его у нас не пропагандирует…– Я свое ногами уже отдрыгал. В двадцать лет. Носил на руках Богданову-Чеснокову в Театре музкомедии – в первом мюзикле Андрея Петрова.– Что значит «устарели»? «Гадкие лебеди» – очень современное кино, потому что проблема выживания человечества всегда актуальна. Как ее решать? Надо учиться договариваться с людьми, которые не похожи на тебя (у нас в фильме это мокрецы); договариваться с детьми, которые не понимают взрослых и которых не понимают взрослые.– Представителя международной комиссии. В вымышленном советском городе 60-х годов Ташлинске она расследует деятельность мокрецов, которые учат детей медитации, левитации и делают их Эйнштейнами.– Первые сообщения о них появились, когда сценарий уже писался. Наш фильм кричит: их надо не уничтожать, а принимать, окружать заботой.– Естественно. Уничтожаются и мокрецы, и дети, которые остаются с ними до конца, наивно думая, что их вместе не убьют. Но для военных нет человека – есть враг.– Да, «Сон смешного человека». Для 20 зрителей. Недалеко от «Ленфильма» – там настоящая мансарда, пятый этаж. Причем люди идут без всяких афиш, даже из Америки приезжают и просят показать.– А я в Москве практически не работаю. Меня у вас никто и не знает. Два раза, помнится, выступал с Окуджавой… А в Питере у нас есть фестиваль моноспектаклей. В нем принимают участие очень много актеров. Это же их самовыражение! Каждый берет то, что ему нравится… Но вообще чтецкое искусство умирает. Его надо поддерживать, дотировать.«Аншлаг» выживет сам – они ездят, собирают деньги. А смотреть – невозможно. Весь юмор – ниже пояса. А нас весь мир любит за классическую литературу XIX века. Там все: и юмор, и драма… и что угодно. Весь мир восхищается! И детям тоже нужно высокое искусство. Я читаю в школах «Черного монаха» – сложное произведение. И слушают! Парень один, выходя, сказал: «Клево!» Это для меня как аплодисменты. В этот момент я счастлив! А уж когда читаю в филармонии «Моцарта и Сальери», а хор поет «Реквием» Моцарта!.. Да, я сею разумное, доброе, вечное – и не стыжусь этого.– Надо смотреть сценарий. Вот сейчас еду к Лунгину – там маленькая роль в фильме о Рахманинове.– На то время, что он сидит в зале, могут. Он другой становится. Лучше. А дальше – зависит от него самого. Если он хочет духовно развиваться, то будет. А не хочет – не заставишь никакими силами.– Одно время на телевидении был цикл передач – хорошие актеры читали замечательные произведения. Сейчас остались лишь аудиокассеты – для машин, с исполнителями не самого высокого… качества. А ведь еще Щепкин говорил: в театре либо священнодействуй, либо убирайся вон. Это – кафедра! Все другое – кафешантан. У нас все сейчас – кафешантан. Голые девочки, задиранье ног… И продажное телевидение. Рейтинг – надуманная вещь. Люди говорят: не можем это смотреть, тошнит уже. Но ничего больше не показывают! Получается замкнутый круг.– Цензура не нужна – при условии, что она внутри каждого художника. А у нас это место все чаще занимает сексуальный порнограф. У них и деньги– Образ – визуальное понятие, а слово – реализованная мысль. Они действуют вместе.– Не один, слава Богу. Нас мало, но мы в тельняшках. Сокуров, Герман... Вообще есть много думающих актеров.– Да. И мне очень повезло, что я встретил настоящих режиссеров. Думаю, мне многие завидуют белой завистью.