Маркс попал в Россию по недосмотру

Хотя тот никогда и не думал, что именно Россия на несколько десятилетий станет огромным полем для социального эксперимента, проведенного по его рецептам. Все же он по этой части возлагал главные надежды на Западную Европу, с ее многочисленным рабочим классом, прежде всего на Англию. Которая, собственно, в лице своего («классического английского», скроенного по рецептам Адама Смита) капитализма, и стала основным объектом изучения в первом томе его «Капитала».

Так получилось, что перевод на русский стал самым первым переводом «Капитала» на иностранный язык. Впоследствии идеологи большевизма придавали этому огромное символическое и пропагандистское значение. Но оно тут скорее было мистическим и во многом случайным. Никаких особых связей ни у Маркса, ни у Энгельса с Россией на тот момент не было, да и потом тоже. А ранние марксистские работы были знакомы лишь отдельным представителям русской интеллигенции. Причем с наиболее ярким их представителем той поры – Александром Герценом – отношения у будущих «классиков марксизма» совсем не сложились. Энгельс, например, называл его «раздувшимся в революционера панславистском беллетристом», а Маркс, согласно одной из легенд, отказался участвовать как-то в митинге только лишь потому, что узнал, что там будет нелюбимый им Герцен. Тот отвечал взаимностью, характеризуя сторонников Маркса – «марксидов», как он их называл - как "шайку непризнанных немецких государственных людей, окружавших неузнанного гения первой величины, Маркса". Он усматривал в их учении некий типично немецкий высокомерный мессианизм. И если Герцен в период подавления революций 1848-89 годов в Европе даже в военном нашествии России на континент готов был видеть благодетельную встряску для «этого полутрупа», то Маркс с ненавистью относился ко всякому, в том числе демократическому панславизму, видя в нем страшную угрозу для европейского развития. Тем не менее Герцен опубликовал текст «Манифеста коммунистической партии» в своем журнале, переведя его на русский. Авторы отозвались пренебрежительно. Маркс назвал это то ли литературным недоразумением, то ли казусом.

Однако главную роль в переводе «Капитала» на русский как раз и сыграли те, кого Маркс мог бы тоже назвать «панславистами». У нас же (и так правильнее) принято называть их народниками. Экземпляры первого тома «Капитала» в оригинале проникли в Россию еще в 1867 году, до решения Брюссельского конгресса I Интернационала, который как раз и рекомендовал перевод «Капитала» с немецкого на другие языки. Цензура явно проглядела угрозу, полагая, что никто в такой толстой книге ничего толком не поймет. То же самое она подумала и про русский вариант, разрешив публикацию.

С переводом на другие языки как-то дело затормозилось, а вот в России за перевод схватились в народническом кружке, куда входили, в частности Лопатин и Даниэльсон (впоследствии довольно видный теоретик народничества). Видимо, важную роль сыграло то, что членом Первого Интернационала был известный в то время в революционных кругах и относительно близкий классическим народникам Михаил Бакунин. Они с Марксом были идейными противниками, да и личные отношения были отвратительными, полным взаимных нападок и язвительных замечаний. Собственно, I Интернационал и раскололся из-за их вражды во многом. Однако в системе взглядов народников «Капитал» был призван сыграть очень важную роль: вскрывая «язвы» капитализма, он, по их мнению, работал на самую главную народническую идею – что Россия сможет перескочить от феодализма к социализму, минуя капиталистический этап. Благодаря прежде всего русской общине, с ее якобы «социалистическими врожденными свойствами». Так что критика капитализма в «Капитале» была как раз на руку.

Даже сам Бакунин перевел несколько страниц текста, но потом бросил. Его буйная натура была не для кропотливого сидения над толстыми книгами и перевода чужих мыслей. Своих было некуда девать. Продолжил дело Герман Лопатин, ему помогал Даниэльсон, на тот момент главный контролер Петербургского общества взаимного кредита. Он и закончил работу, когда Лопатин отправился в Сибирь организовывать побег Чернышевского из ссылки. Побег провалился, Лопатин отправился в тюрьму.

Маркс был знаком с Лопатиным и даже встречался с ним в Лондоне, еще до начала работы на переводом. После отмены крепостного права в России он с Энгельсом с интересом вообще стали смотреть на Россию, предрекая ей бурное промышленное развитие, а вместе с тем и развитие революционного движения. Оба стали ладе изучат русский язык. Народники, кстати, Марксу импонировали, он приглядывался к русской общине, она ему была интересна в плане совершения будущей революции. Но развить своих взглядов на сей счет он не успел.

Перевод вышел большим по тем временам тиражом – 3000 экземпляров. Никакой опасности власти в нем не усмотрели. Запретили лишь печатать портрет автора – мол, это может выказать симпатии к нему. Цензура беспечно посчитала, что книгу не прочтут да и времена тогда были либеральные – пик реформ Александра Второго (убийство которого Маркс потом, кстати, приветствовал). Но те, кому надо, книгу не только осилили, но и теорию двинули в жизнь, переиначив на русский лад. Как Марксу даже и не снилось.

Мнение автора колонки может не совпадать с мнением редакции.