Марина Брусникина / Фото: MOS.RU

«Искусство необходимо в темные времена»: режиссер Марина Брусникина — о театре, студенчестве и актерском мастерстве

Общество

В честь 200-летия со дня рождения Александра Островского режиссер Марина Брусникина поставила спектакль по малоизвестной пьесе драматурга «Грех да беда на кого не живет». В этой постановке, как и в других работах Брусникиной, сквозной линией становится сочувствие и внимание к человеку. Корреспондент «Вечерней Москвы» обсудила с режиссером разницу между современной и классической драматургией и существование театра в эпоху перемен.

Требуется жесткость

— Марина Станиславовна, вы начинали свой творческий путь как актриса, но потом вы стали режиссером и сейчас успешно совмещаете два направления. После того как вы начали ставить спектакли, изменилось ли ваше отношение к актерской профессии?

Конечно, и довольно сильно. Раньше, когда я была только актрисой, всегда имела собственное мнение. И никогда не была покорной актрисой. Когда мне что-то не нравилось, я даже обостряла конфликт. А после того как сама начала ставить спектакли, уже успокоилась в этом плане. Режиссер так хочет, он отвечает за свой спектакль, поэтому нужно сделать так, как он говорит. У меня больше нет потребности кому-то что-то доказывать, я перестала показывать характер.

— А режиссер должен быть эгоистом?

— Я считаю, что в театре эгоизм недопустим. Ведь в творческом коллективе каждый — личность. Но они должны жить по законам коллектива. Команда выбирает форму работы — диктат режиссера либо демократия, «сговаривание эгоизмов». Я, например, всегда напоминаю артистам, что мы здесь собрались ради одной большой цели. Поэтому все лишние эмоции и недовольства надо оставить за стенами театра.

— Какие личные качества вам пришлось в себе воспитать, когда вы начали свой путь в режиссуре?

Я прожила сильную внутреннюю перестройку. Например, когда оказываюсь в ситуации выбора — быть мягкой, но не добиться результата, либо включить темперамент, волю и характер, то предпочту второй вариант. Я стала жестче. Результат мне важнее, чем личные взаимоотношения. Еще ситуация: у актрисы заболел ребенок. Раньше я бы ее тут же отпустила. Но теперь так не делаю. Если сегодня прогон, а завтра премьера — будь добра явиться. В какой-то момент я сама ужаснулась, что со мной происходит, но ничего не поделаешь — профессия требует от меня таких качеств. Еще один новый момент — пришлось научиться подчинять себе людей. Я еще до начала репетиций уже представляю, какой должен быть спектакль, и потом я должна встроить других людей, индивидуальностей, в свой замысел. Это сложно.

— Может быть, именно поэтому режиссеров-мужчин намного больше?

Я не думаю, что это связано с личностными качествами.

— А отличается ли мужской и женский подход к театру?

Конечно, нет! Абсолютно нет разницы, кто ставил спектакль — мужчина или женщина. Результат зависит только от того, во что режиссер верит. Например, Анатолий Эфрос — мужчина, но у него было внимательнейшее отношение к человеку. А художника жестче и беспощаднее Киры Муратовой в ее последних фильмах сложно себе представить.

Абсолютная документальность — это миф

Современный театр и драматургия идут по пути сближения с реальностью. То, что видим за окном — то и попадает на сцену. Но где проходит грань межу реальной жизнью и тем, что должно оказываться на сцене?

Когда история попадает на сцену — она адаптируется художником. Документальности ни в чем нет, есть взгляд на события, а угол зрения у всех разный. Мы видим тот или иной факт, поданный через призму взгляда и интерпретации, без этого никуда. Это применимо даже к документальному театру, который возник не так давно по сравнению с классическим. Там в основе спектакля не литературное произведение, а реальные свидетельства людей, а сам жанр называется «вербатим». Даже там, когда режиссер работает с актерами, будет интерпретация — ты подчеркиваешь именно то, что тебе кажется важным.

— А появился ли новый тип героя в произведениях? Как у Чехова, например, люди, которые говорят о лучшей жизни, но ничего не делают, чтобы изменить обстоятельства?

Все время все ищут героя, но, мне кажется, нужно чуть по-другому смотреть на это. В современной драматургии важнее авторская попытка анализа общей ситуации, герой здесь не так важен. В современных пьесах мы не найдем положительного персонажа, как, например, Павка Корчагин. Важнее сама тема, которая волнует автора или персонажа. Вскрывание проблем — основная задача современной драматургии. У Чехова тоже нельзя сказать, что есть определенный тип героя. Астров и Войницын (герои пьесы «Дядя Ваня». — «ВМ») — совершенно разные. Но чеховских персонажей объединяет то, что у них жизнь не сложилась...

— Один из ваших последних спектаклей — «Грех да беда на кого не живет» по пьесе Александра Островского в театре Et Cetera. В чем для вас актуальность работ этого драматурга?

Может быть, банально, но за 200 лет ничего не изменилось в человеческой природе. Островского поэтому так часто ставят на театральных сценах, а сюжеты его пьес люди знают наизусть. Но я решила поставить не «Грозу» или «Бесприданницу». Тут уже страшно повториться. Взяла пьесу «Грех да беда на кого не живет». О ней я случайно узнала интересный факт — ее практически не ставили, только два раза. При жизни драматурга, а потом уже в 2015 году. Мне стало интересно поработать с этим материалом. Я стремилась сделать так, чтобы зрители «примеряли» его на себя. Фактически Островский уже тогда создал вербатим — он записывал за людьми выражения, уловил их живой язык.

— В современных вербатимах часто есть ненормативная лексика. Допустимо ли это в театре, на ваш взгляд?

Я считаю, что это недопустимо нигде: ни в школах, ни в семьях, ни в армии, ни в театре. Я за то, чтобы бороться с этим явлением в первую очередь в обыденной жизни. Оттуда ведь все идет. Не надо бороться с театром — борись с собой. Не надо использовать мат в присутствии детей, тогда его и в театре в будущем не будет. Надо начинать с семьи, работать со взрослыми в первую очередь. Но должна признать, что убрать вообще мат из искусства очень трудно, потому что это очень мощный сегмент русского языка.

Свет клином не сошелся

Со студентами творческих вузов часто работают довольно жестко: задевают их за живое, сильно критикуют. Почему этот способ применяется? Он действительно настолько эффективный?

Это такой действенный способ! Мы правда часто этим пользуемся. Но тут важно чувствовать грань. Иногда бывают ситуации, когда я вижу, что сейчас человека нельзя жестко критиковать, это его сломает. Тогда лучше, конечно, найти другой способ замотивировать артиста.

— Этот метод работает, потому что у актеров огромное самолюбие?

Нет у них какого-то особенного самолюбия на самом деле. Все студенты открытые, хотят учиться. Людей с болезненными амбициями в театральных вузах я не встречала.

— А какие качества нужны будущему артисту, помимо харизмы?

Харизма и обаяние — это уже очень много, на самом деле. Еще важно умение преподнести себя, показать все, что в тебе есть. Это не значит говорить с претензией: «Вот я артист, я выступаю». Но то, что ты умеешь и чувствуешь, надо уметь и транслировать. Это тоже школа, этому учат в театральных училищах, но вместе с тем это и природные данные. Есть такое понятие, как принудительное обаяние, когда человек просто выходит, а ты уже хочешь ему в ответ улыбаться. В общем, самые главные вещи для актера — темперамент, обаяние, их сразу видно. И внутренняя свобода. Но для этого люди должны пройти определенный путь.

— А бывало ли, что вы разочаровывали, что дали человеку шанс, а он не воспользовался?

Ситуаций, когда я верила в студента, а он меня разочаровывал, правда, практически не бывало. Чаще случалось наоборот! Человек, в которого я сначала не верила, поступает и начинает меня удивлять.

— Наверняка среди ваших выпускников были ребята, которые не смогли найти работу в театре и ушли из профессии. Переживали ли они сильный психологический кризис?

Это тяжело не только для молодых актеров, но и для педагогов. Ты учишь, тратишь силы, а человек потом не может найти себя в этом мире. Поневоле задумаешься — а зачем все это было? Но потом я поняла, что дело не в педагогах и не в таланте. Это судьба, и она у каждого своя. Где-то там наверху виднее, кто из нас где пригодится. Но в основном, конечно, дело в характере и умении общаться с людьми. После окончания института я, кстати, тоже не смогла устроиться в театр. Скажи мне кто-то тогда, что со мной потом будет происходить, я бы не поверила. Но все дело только в желании и понимании, что тебе никто ничего не должен, кроме тебя самого. Я считаю, что на репертуарном театре мир не заканчивается. Есть много других возможностей заниматься искусством. Понимание масштабов творческого пространства и разных вариантов развития — то, о чем я всегда говорю со студентами. Например, наши выпускники, а теперь уже преподаватели Сергей Щедрин, Юрий Квятковский, Алексей Розин. После инcтитута они служили в театрах, но ушли оттуда и начали создавать свои творческие студии.

— Но современная жизнь требует от артистов мобильности. Раньше актеры отдавали всю жизнь служению театру, а сейчас такая преданность встречается все реже и реже...

Конечно, жизнь изменилась. Кто-то счастливо всю жизнь работает только в театре, кому-то интереснее сниматься... Раньше просто было меньше возможностей, чем сейчас. Был либо московский театр, либо распределение в регионы, от которого ты не мог отказаться. Фильмов выходило всего несколько в год, а сериалов не было и в помине.

— Сейчас же еще популярными стали разные тренинги актерского мастерства, где преподают как знаменитые, так и неизвестные артисты.

— Да, я в свое время этим тоже занималась. Навыки, которые там можно приобрести, особенно нужны тем, кто, например, строит бизнес. Люди поняли, что то, как ты говоришь, презентуешь себя — это целый капитал. Поэтому многим понадобилась помощь специалистов — актеров.

— А это нельзя считать еще и психотерапевтической практикой?

Конечно, можно, это ведь работа с личностью. Профессионалы занимаются твоим имиджем, движениями, раскрывают внутреннюю свободу. Много чего входит в нашу профессию, что помогает людям, которые не имеют отношения к искусству.

Мы должны пройти все испытания

Как вы считаете, театр должен развлекать или воспитывать?

По-разному. Все зависит от того, чего в данный момент хочет зритель. Я и сама, если есть свободное время, не буду смотреть ничего, кроме какого-нибудь легкого детектива. Когда хочется отвлечься от реальности, сложные спектакли смотрю с трудом. Но бывают периоды, когда мне нужна культурная подпитка. Тогда я обращаюсь к сложному театру и кино.

— После начала СВО многие начали испытывать постоянное напряжение, тревогу. Казалось бы, не до театра в такое время. Но, несмотря ни на что, залы по-прежнему полные. Почему?

Вы правы, после начала спецоперации в театры стали ходить даже чаще, чем раньше. На спектакле всегда происходит очень сильный обмен живой энергией между зрителями и артистами. Ты приходишь — рядом дышат люди, со сцены с тобой разговаривают о чем-то, что тебя веселит или волнует, и ты отвлекаешься. К тому же сейчас иностранного кино все меньше и меньше, за границу не поедешь — куда людям деваться? Идти в театр!

А у вас не изменилась в связи со спецоперацией режиссерская сверхзадача?

Сильные перемены внутри каждого из нас начали происходить еще во время пандемии коронавируса. Пришло понимание, что ты — ничто по сравнению с роковыми проявлениями судьбы. Дальше происходили еще более сложные события, и появилось осознание, что от нас мало что зависит, когда в мире происходят глобальные тектонические сдвиги. Я нахожу силы в убеждении, что все в этом мире не случайно и во всем происходящем есть высший смысл. Мы все живем именно в это время, нам даны такие испытания, и мы должны их пройти. Конечно, был момент растерянности, но потом я поняла, что моя главная задача — продолжать свое дело.

— О чем вы сейчас хотите говорить со зрителем?

О базовых ценностях — сострадании, внимании друг к другу, испытаниях. Но теперь я говорю и о том, что жизнь, несмотря ни на что, все равно продолжается. Я все время привожу очень важный для меня пример — книгу зрительских писем во МХАТ, которая вышла относительно недавно. В первый том вошли послания 1898–1928 годов. Вот уж турбулентное время было! Революция 1905 года, Первая мировая война, Февральская и Октябрьская революции, Гражданская война, НЭП... Все рушилось и менялось, а люди все равно продолжали ходить во МХАТ. Зрители писали послания артистам, самим Станиславскому, Немировичу-Данченко. Говорили о том, как для них это важно, нужно. Один солдат написал Алле Тарасовой (служила в театре с 1916 года. — «ВМ»): «Мне не страшно умирать, потому что я видел вас на сцене, а мои сослуживцы не видели!» Искусство — это пространство, которое необходимо людям.

СПРАВКА

Ранние театральные роли Марины Брусникиной — Маша в чеховской «Чайке», Ксения в «Борисе Годунове», Наталья Дмитриевна в «Горе от ума», Варвара в «Грозе», Пшеницына в «Обломове», Преполоневская в «Учителе словесности». Как режиссер Марина Брусникина сотрудничает с ведущими театрами России. Она поставила спектакли: «Пролетный гусь», «Сонечка», «Легкий привкус измены», «Белое на черном», «Солнце сияло», «Река с быстрым течением», «Дворянское гнездо», «Письмовник», «Деревня дураков», «Боюсь стать Колей» , «Полярная болезнь» (МХТ имени А. П. Чехова); «Лада, или Радость», «Хурьма», «Дни Савелия» (РАМТ); «Бальзаминов», «Ай да Пушкин» (театр «Сатирикон»); «Уроки сердца» («Современник»); «Епифанские шлюзы» (Московский театр Олега Табакова); «Поле», «Посадить дерево», «В кольцах» («Практика»), «Грех да беда на кого не живет» (Et Cetera); «Прыгскок, обвалился потолок», «Наше все» (Театр Наций).

ДОСЬЕ

Марина Станиславовна Брусникина родилась в Москве. В 1982 году окончила актерский факультет Школы-студии МХАТ (мастерская Олега Ефремова). С 1985 по 2003 год работала в труппе МХТ имени Чехова, потом сотрудничала с театром как режиссер, а с 2009 года занимает должность помощника художественного руководителя. С 1988 года Марина Станиславовна преподает сценическую речь в Школе-студии МХАТ, с 2002 года — актерское мастерство, возглавляет кафедру сценической речи школы-студии МХАТ. В 2018 году, после смерти мужа Дмитрия Брусникина, назначена на его пост — художественным руководителем камерного театра «Практика». В 2015 году за создание спектакля «Лада, или Радость» (РАМТ) удостоена Премии правительства РФ в области культуры. Заслуженная артистка РФ, лауреат Государственной премии РФ.

amp-next-page separator