Шмель Паратов

На майские праздники приехала на дачу; не была здесь с осени. Встречаемся с соседями — как с самыми что ни на есть родными людьми. Сколько всего надо рассказать, из того, что случилось за длинную снежную зиму…

Узнаю новости. Горькое: умерла самая пожилая наша дачница, баба Аня, или, как звали ее подружки, Нюша. А дети переиначили по-своему: Нюшага. И, по правде сказать, очень ей подходило не нежное девичье Нюша, а именно — Нюшага, резкая, до 85 лет сохранившая и острый ум, и наблюдательность, и своеобразный юмор. Прошлым летом вдруг резко сдала Нюшага, перестала ходить за грибами. Плохой признак, сказала Валька. Нюшага у нас была главная по грибам. Последние годы, конечно, ходить в глухой лес не могла, ноги уже не слушались, но с палкой в одной руке, со старинной плетеной корзиной, перекинутой на ремне через плечо, бродила Нюшага по березовой рощице, что у нас прямо за поселком.

А прошлым летом ходить в березки перестала и, главное, потеряла интерес, сколько и каких грибков набрали соседи. На зиму Нюшагу дети забирали в город, а в апреле привозили в поселок. В этом году тоже, говорят, Нюшага собиралась и даже вырастила на подоконнике нехитрую цветочную рассаду. А за неделю до поездки — заснула и не проснулась. Хорошая смерть, говорит Валька. Всем бы такую, и тут же бьет себя по губам: чур, чур, не то говорю. И вот привезли из города Нюшагу на сельское кладбище. Здесь похоронен ее муж Василий, которого я знаю только по фотографии на памятнике: он умер молодым, давным-давно. Прошлым летом как-то остановила меня Нюшага и спросила:

— Как думаешь, Васька-то мой меня признает? Он же вон какой ушел, красивый, сильный, ну просто этот! Как его, зубастый такой, в рекламе. А я что теперь, бабка совсем, без пяти минуточек Баба-яга. Признает иль нет?

Теперь, конечно, вопрос этот для Нюшаги уже решенный. Не сомневаюсь, что Васька, зубастый, как в рекламе, свою Анечку встретил и гуляют они сейчас где-то вместе по колокольчиковым полям, и звенят те колокольчики нежно, и птицы поют.

Птицы, в общем-то, и здесь поют — много их, птичек. Веселые! Уже прилетел в мою сирень под окнами соловушка, уже выводит трели, такой молодец, старается.

За зиму произошло и хорошее. Родилась, прямо под Новый год, маленькая девочка, назвали Мия.

Местные называют ее Мяу. Коляску с Мяу катает трогательная парочка: Настя, учительница начальной школы, совсем молоденькая, 22 годика. И еще более молодой, чем она, муж, Данилка. Данилка учился в выпускном классе, когда в школу приехала работать, по распределению, Настя. Влюбился, и Настя тоже влюбилась. Любовь — она такая, паспорт не спрашивает. Настю, конечно, осуждали и предсказывали крах всего и вся. Но вот результат: ходят молодые, вместе катят коляску, в которой лежит маленький глазастый червячок, Мия-Мяу.

А вот еще история. Авдеевы, баба Люба и муж ее Евгений Ильич, который представляется всем просто: Ильич.

Авдеевым под 80. Интеллигентный шутник Ильич и простая, как правда, баба Люба. Баба Люба человек открытый и прямой, у нее самый лучший сад, у нее всегда — самый первый огурец, самая сладкая и крупная клубника. И, конечно, своя теория мироустройства.

— Пока живет твой сад, ты не умрешь, — говорит баба Люба.

И действительно, уже сколько лет прошло с тех пор, как ушли Митриковы и тетя Таня Костюк, а до сих пор их вспоминают добрым словом. Именно они когда-то на месте заброшенного поля разбили яблоневый сад, Митриков ездил аж в другую область за саженцами, и пахали, и сажали, и ухаживали. Яблоня живет долго, — значит, и память об этих людях будет жить долго. Вот и баба Люба укрепляет, заблаговременно, память о себе и дедушке своем Ильиче.

И ее очень сердит, что Ильич не больно-то вкладывается в сельское хозяйство. Ну неинтересно ему заниматься рассадой, бороться за ранний огурец, и уж тем более — полоть сорняки.

— А есть ему очень интересно, — парирует баба Люба. Конечно, когда прожил с человеком полвека, знаешь его как облупленного. И сердится баба Люба условно, в кавычках. Другие у Ильича интересы. Книжки. Политические ток-шоу, в которых он прямо-таки участвует на расстоянии, подает реплики оппонентам из телевизора.

Еще Ильич любит наблюдать. Сидит, смешной такой, аккуратненький дедушка в кепарике, на лавочке перед домом. Смотрит, кто куда пошел, кто как одет. Потом, за ужином, все рассказывает своей бабе Любе, и всласть они сплетничают.

Раньше все было по-другому, веселее. Летом обязательно гостили у них внуки, два мальчишки, одна девочка, Олечка. Возрастом от 6 до 11. Каждые выходные наезжали из города сын Андрей с невесткой. Все для них было, для любимых: и закрутки с помидорами и солеными огурцами, и варенье из смородины, и крупнющая ароматная клубника. А какие вечера были у Авдеевых на выходные! С обязательным мангалом, с разговорами дотемна. Идеальная семья, говорила Валька. Всем бы так.

Но, опять же, Валькино выражение: «В каждом дому по кому». Собрались Андрей с невесткой за океан, в Америку. Оказалось, давно готовили марш-бросок, просто родителям не говорили. Зачем волновать стариков? У них тут вот своя жизнь, этот, как его, сад.

Андрей так сказал: «Этот, как его, сад, будь он неладен». Некрасиво прозвучало, и ждали все, что ответят старики Авдеевы. Баба Люба, конечно, во всем невестку обвинила: та, дескать, всегда хотела морей и роскошных перспектив. С подружками-бабульками хорошо невестке косточки перемыли. Добела. А дед Ильич в обсуждениях не участвовал, только махнул рукой и сказал: «Рыба ищет, где глубже, а человек — где рыба».

А по весне спросил свою бабку:

— Что, и в этом году будешь на грядках горбатиться? А смысл?

Значит, кому теперь закрутки, кому первый, хрустящий, огурчик? Зачем четыре грядки клубники? Лилии, розы, флоксы, для чего теперь все?

— Пока жив сад, и я жива, — отвечала баба Люба. В начале мая — как раз установилась почти летняя погода — сидел Ильич на своей скамейке, наблюдал жизнь. Прямо на галошу к нему пытался взобраться шмель. Упитанный пушистый шмель, похожий на сильно уменьшенного медвежонка, карабкался, срывался снова на землю, сердито жужжал. Дед наклонился, чтобы рассмотреть его получше. И заметил, что у шмеля только одно крылышко. Поэтому улететь он не может. Ну а почему полез к Ильичу?

— Так защиты искал, — объяснил Ильич. — Почувствовал родственную душу.

Шмель не прогадал с родственной душой. Ильич аккуратно взял его носовым платком и положил в карман. Принес к дому, выпустил на клумбу. Потом навел сахарной водички в крышку от банки. Поставил перед шмелем. Шмель был доволен. И у него появилось имя — Паратов. Потому что «Мохнатый шмель на душистый хмель» пел усатый Паратов, похожий на холеного домашнего кота.

Следующие две недели для Ильича крутились вокруг шмеля Паратова. Ильич с самого утра, шаркая своими галошками, бежал к клумбе — проведать, как там шмель. Баба Люба сначала ярилась, а потом тоже как-то нашла шмеля милым и даже позволяла Ильичу рвать для Паратова цветочные головки. Шмель нуждался в нектаре.

Когда заморосил дождик, Ильич соорудил для шмеля маленькую норку, прикрыл ее картонкой. Шмель, как ни странно, сразу все понял — что это уютный домик для него. И обжил этот домик, и даже, как с умилением сказал Ильич, спал в нем ночью. И с безопасной клумбы убежать не пытался.

— Без меня тебе — лететь с одним крылом, хоть это так непросто, — говорил Ильич шмелю.

Может, Авдеевы напрасно наделили обычного шмеля интеллектом? А может, шмель этот был необыкновенный — ведь не случайно же он во всем поселке пошел к единственному, пожалуй, человеку, который с интересом наблюдал, что творится вокруг. И разглядел шмеля с одним крылышком.

Две недели для шмеля — это, считай, целая жизнь. Шмель Паратов (наверное, единственный шмель на всем белом свете, имеющий человеческое имя) был счастлив и любим.

В конце мая он просто исчез. Не было его в домике-пещерке, не было в траве. Баба Люба — пессимист, она говорит, что шмели долго не живут. А дед Ильич считает, что шмель отрастил второе крылышко и улетел.

— Но не просто улетел: он оставил нам с Любанькой напутствие. Живите, сказал, долго. И чаще оглядывайтесь по сторонам, ведь вокруг столько удивительного и хорошего.

И действительно: впереди еще — целое лето. Маленькая жизнь, как говорится.