В краю магнолий плещет море

Снова жаркий летний день в Москве, сладко пахнет липовым цветом, и ветер собирает на раскаленном асфальте невесомые клубы тополиного пуха. Алина прилетела в Москву ненадолго, сказала — по важным делам. И мы, как когда-то, много лет назад, сидим с ней на открытой веранде возле метро «Красные Ворота». Тогда, давно, здесь была итальянская кафешка — пицца, салат из помидоров с базиликом, крошечные пирожные с ягодами. Сейчас меню практически не изменилось, та же пицца и пирожные, веселые парни за соседним столиком взяли себе графинчик красного домашнего вина. Исчез только без следа намек на солнечную Италию, но в остальном все осталось по-прежнему, даже вазоны для петуний, кажется, все те же, что и двадцать лет назад.

И Алина. Как я рада ее видеть, милую мою подружку, с которой когда-то работали вместе — и делились нашими секретами, и обидами, и радостями. Сколько лет прошло, кажется, целая жизнь; давно уже не существует тот журнал, в котором мы вместе трудились. Глянец сейчас отошел, так же как итальянский колорит в московских кафешках. А вот тополиный пух, липы, долгожданный, но такой невыносимый летний зной — все те же.

И глаза Алинкины такие же, совсем не изменились, круглые, как бельевые пуговички, светло-голубые, доверчивые. Тогда, два десятка лет назад, безостановочно они лили горючие слезки. Причина слезок была очень понятная, очень девичья. Причину звали Максимом Трубниковым, с которым у Алины был тайный роман. Мы с Алиной были в журнале, что называется, творческими единицами, создавали глянцевый контент; а Трубников его, этот контент, продавал. Он был, как сейчас бы сказали, эффективным менеджером. А еще — высок, круглощек, темноволос, хорош собой. Такими, как Трубников, изображали когда-то, в прошлом веке, комсомольских вожаков.

Роман с худенькой светловолосой Алиной вспыхнул у него на новогоднем корпоративе; он был Дедом Морозом, она, конечно, Снегурочкой. Совместное вручение подарков сотрудникам обернулось касанием рук — и, как говорится, проскочила искра, и возгорелось пламя. Пламя любви. К лету полыхало так ярко, что Алинка-Снегурочка могла растаять без следа, улететь облачком в синее небо. Мы ходили вместе на обед в итальянскую кафешку, и там проскакивало, между строк: что-то происходит с моей подружкой очень важное. Мы сидели, подставляя лица щедрому летнему солнцу, и болтали ни о чем и обо всем сразу. И вдруг такое ее нежно-искреннее:

— Максим сказал, что мне бы пошел рыжий цвет.

— Максим, это кто, Трубников, что ли? — удивляюсь я. — С какого перепугу он про рыжий сказал, он же женат.

— Это ничего не значит, — отвечает Алинка, но я вижу, что очень даже значит. И как щеки ее заливает пунцовый румянец.

От людей на деревне не спрятаться, как поется в песне. Оказывается, уже давно все наши коллеги в курсе, что у Алины с Максом — роман. Кто-то осуждает, кто-то сочувствует.

— От жены он никогда не уйдет, — говорят тетки из бухгалтерии. И мне до слез отчего-то жалко Алинку, ну такая она тургеневская девушка, глубоко влюбленная тургеневская девушка, без каких бы то ни было перспектив.

Максиму Трубникову 43, у него два сына, погодки. Он только вернулся из отпуска откуда-то из Италии. Италия, похоже, преследует нас этим летом. Показывает фотки и говорит, что возил мальчишек своих в Европу, показать, какая бывает жизнь, посмотреть «настоящее море». Будто у нас — ненастоящее!

— Сыновья твои — просто какая-то «Юность Максима», — пытаюсь пошутить я, намекая на сходство Трубниковых-младших с отцом. Но Макс не по чтению, в школе была твердая тройка по литературе, сам признавался отчего-то с затаенной гордостью. Зато по математике — пятерка!

А вот и жена Максима, мадам Трубникова. Ухоженная, видная, высокая. Подбородок выдвинут вперед, короткая стрижка. Нет, Алинка, ничего тебе не светит. Заканчивай уже этот свой больной роман, пока он тебя не сломал окончательно. Но ведь любовь тоже для чего-то дается человеку. Опыт. Рост души. Так говорят психологи.

Максим соскучился по белокурой Алинке, и после работы она, мазнув губы алой помадой, буквально выпархивает из проходной — в его черную блестящую машину. Машина рвет вперед, унося Алинку в ее счастье, в ее лето. И никакие уговоры, никакие аргументы не остановят Алинку. Это совершенно очевидно.

— Он сказал, что уйдет от жены, хоть это будет непросто, — говорит мне Алинка. — Он сказал: ты для меня самое главное, без тебя я не жил. Родим девочку. Я так хочу дочку, похожую на тебя — беленькую, с голубыми глазами. Алина смотрит на меня вопросительно. Будто я что-то могу дельное посоветовать…

— Разбивать семью — грех, — нравоучаю я. — Там тоже страдает женщина, там мальчишки любят папу. И вспоминаю, вдруг содрогнувшись, суровую, выдвинутую вперед челюсть мадам Трубниковой. И мне страшно за нежную влюбленную Алинку с круглыми голубыми глазами.

— Я все понимаю, — почти шепчет она. — Я не могу от него отказаться, не могу. Я так люблю его. Он без меня пропадет. Слезы капают прямо в кофейную чашку, нарушая плотную пенку. На пенке корицей нарисовано сердечко. Слезы пробивают нещадно это сердечко, ну Алинка, ну нытик! Все будет хорошо. Вы будете вместе.

— Ты же знаешь, — говорю я неожиданно для себя. — Писатели, они немножко волшебники. И — вначале было слово. Вот я скажу то самое слово, и вы действительно будете вместе, родите девочку. Я напишу рассказ о вас, о вашей любви, о всей дальнейшей жизни. Все будет хорошо! — снова повторяю я, как мантру

И я пишу для нашего глянцевого издания короткий рассказ, где девочка-Снегурочка находит своего царевича с темными кудрями, и тот забирает ее во дворец, в саду там цветут розы, поют райские птицы. И рождается у Снегурочки дочка, синеглазая, белокожая.

Что-то такое, да. Понимаю, что пошлость, лабуда, но Алинка почти счастлива.

Когда выходит журнал с рассказиком, она приглашает меня в нашу итальянскую кафешку, где сообщает главную новость.

— Ты была права, Катя. Вначале было слово! Я жду ребенка, я точно знаю, что будет девочка, — говорит мне Алинка, и ее глаза сияют, как два солнца.

Не надо быть гением психологии, чтобы понять, как будут развиваться события дальше. Конечно, эффективный менеджер Трубников скажет Алинке: я не просил тебя о ребенке. И скажет, что у него семья, обязательства, мальчишки-подростки, которым нужен заботливый отец. Какой пример подаст он сыновьям? Да, было лето, московский солнечный удар. Жизнь идет дальше, не стоит на месте.

Алинка уволилась одним днем, исчезла из журнала. Потом, через полтора года, позвонила мне, рассказала, что писатели все врут, что реальность их — чистой воды вымысел, не надо верить тому, что написано на бумаге. Что ребенок не случился, и теперь никогда ей, Алине, не быть матерью. Но все не так уж плохо: она познакомилась с хорошим человеком. Он живет на море, немолодой, добрый, вдовец. Зовут его — Марк, а она называет: Мрак, ну, шутит так. Хотя он не Мрак, а самый что ни на есть свет. Добрый, молчаливый, любит цветы и собак, любит Алину. Она выходит замуж и уезжает — навсегда.

— Наверное, мы больше не увидимся никогда, — говорит Алина. — Извини, что вот так звоню и вторгаюсь в твое пространство. Просто мне кажется, тебе интересно было бы знать, как закончилась та моя история. Писателю должно быть интересно, куда выведет сюжет. Знали бы мы, что история на этом вовсе не заканчивается.

Что такое 10, 15, даже 20 лет для нашей жизни? Пролетело, пронеслось, как один миг. Как хорошо, что я не сменила номер телефона, — Алинка легко нашла меня, просто позвонила, я услышала ее голос с легкой картавинкой и сразу поняла, кто это. Будто и не было тех лет, проскользнувших, как песок в песочных часах.

Снова лето, жара, тополиный пух, закатное солнце сквозь листву деревьев. Мы уже не такие молодые, не такие худые и длинноволосые, как были когда-то. Но я снова гляжу в круглые голубые Алинкины глаза — они все те же, смешные детские какие-то глаза, доверчивые.

— Вначале было слово — помнишь? — говорит она. И потом рассказывает о том, как уехала в другую страну и стала жить со своим Марком-Мраком, занималась розами, маленьким садиком под окнами. Что Марк — душка, ну просто душка, такой нежный, такой ласковый. Но у него есть мама, ей почти сто лет, и мама для него — главный человек в жизни. И еще Марк собирает бабочек.

— Как так? Любит собак, жалеет их, но каждый день гоняется с сачком за красивыми бабочками. Пришпиливает их булавкой, собирает коллекцию. Не понимаю. И мама его строгая. Иногда мне кажется, я для них такая же бабочка с яркими крылышками. Пришпилили в свою семейную коллекцию и гордятся. Но это все детали. Я знаю — многие завидуют моей жизни.

А как не завидовать, Алин? Я смотрю ее фотографии на телефоне: море, закат, розы, Алинка в белом свободном платье до щиколотки, беззащитные поднятые вверх руки. Они будто держат закатное солнце в ладонях. Счастье…

— Как хорошо начать все сначала, с абсолютного нуля, — говорит Алина после маленького глоточка красного вина. — Как хорошо…

Будто с нулевого километра. А потом сбивчивый и бессвязный рассказ. О том, что чем ласковее становился Марк-Мрак, тем больше тянуло в прошлое, в Москву, в то давнее лето, где были поцелуи и жаркие обещания, где чуть было не случилась маленькая девочка Снегурочка.

— Он снился последний год мне каждую ночь, ну, ты знаешь кто. Максим. Хотя, казалось бы, тема закрыта раз и навсегда. Он — предатель, и говорить не о чем. Я была страшной дурой, но я — любила, и это оправдание всему, — снова объясняет мне Алинка, хотя чего объяснять-то.

А потом неожиданно пришло письмо из официальных органов. Там указана была новая фамилия Алины, фамилия Марка. И предыдущая фамилия. Трубникова.

— Как такое может быть? — спрашивает меня Алина, смешно округляя свои глаза-пуговки. — Трубникова! Никто не может знать, какая фамилия у Максима. Это же был… ну… тайный роман. Никто и не знал. Я стала искать его в социальных сетях, но не нашла, — как такое может быть? Ты ничего о нем не знаешь? Где он, что с ним?

Я и правда не знаю. Я ушла из глянца сразу после истории с Алинкой. И как-то все мы потерялись. Будто общая наша тайна нас всех развела навсегда.

— Что, неужели и не нашла его? — удивляюсь я. — Что, никаких следов?

— Ты же помнишь, как тогда сказала мне: сначала было слово, — напоминает Алинка. — Я вот думаю, а могло такое быть, что есть другая ветка реальности?

Мистика, да. Глупость, наверное. Другая ветка реальности…

Алинка улетела, закончив свои бюрократические дела в Москве. Улетела к своему Мраку с живыми собаками и мертвыми бабочками. А я все вспоминаю ту историю и не могу успокоиться. Мне кажется странное все чаще, в каких-то сумрачных полуснах, мне тоже снится разное. То я певица — и пою «В краю магнолий плещет море», — ох как смеялись мои деревенские тетки, когда я исполняла ее в детстве.

«Катька-то певица!» — говорили они и хлопали, а я была уверена: да, я певица. А потом еще тот давний, любимый и уже почти забытый, говорил: у нас будет шестеро детей, два мальчика и четыре девчонки, и каждый — шедевр. Где тот любимый, где те шестеро, шедевры? Я не помню ваших имен, но знаю, что вы где-то есть, и я ваша возлюбленная мать. А еще я — театральная художница. И еще, я живу на Лазурном Берегу, я — дама. Прекрасная дама, которая не держала в руках ничего тяжелее веера. Ой, все.

Я пробовала найти Максима Трубникова, и поиск не дал мне ничего, слишком распространенные имя и фамилия. О том, куда он подевался, не знают ни наши общие знакомые, ни социальные сети.

Был эффективный менеджер Максим Николаевич Трубников, отец сыновей-погодков, преданный муж жены с волевым подбородком. И нет его, будто растворился в воздухе. Дед Мороз, влюбленный в Снегурочку и обманувший ее.

Я попробовала пошаманить. Написала (письменно мне всегда проще оформить свой вопрос — хоть к людям, хоть к Вселенной): где Максим, что с ним?

И, представьте, приснился мне сон с четверга на пятницу. Маленький провинциальный городок, внутренний дворик храма, бело-розового, старинного. Прудик какой-то и утка с утятами скользят по его глади. На скамеечке сидит Максим Трубников, постаревший, с бородой, с проседью, но по-прежнему красив, конечно. С ним рядом Алинка, не та, что встречалась со мной недавно в кафешке. Но тоже узнаваема, невысокая, полноватая. А с ними детишки. Девчонка-подросток и мальчик, совсем маленький, белокурый.

Другая ветка реальности. Один шаг, одно решение, — и ты оказываешься там.

Я узнала и этот дворик, и этот прудик: Ростов Великий. Я еле сдерживаю свой порыв поехать туда и убедиться, что это просто моя фантазия. Или — нет?

Ведь вначале было слово.