Где же ты, моя Ларико?

Вещи были собраны, а Ларико все медлила, топталась в коридоре. Думала — что бы забрать еще с собой в тот дом, который должен был бы стать ей последним приютом. Наташа нервничала.

— Мамочка, такси ждет, пойдем! — резко окликнула она старушку. Наташа не была ей родной дочкой, но привыкла называть так, полуиронично, полулюбовно, мамочкой.

— А вот эту фотографию можно возьму? — сухонькими ручками схватила Ларико фото в рамке. — Какая красивая женщина!

Наташа вздохнула. Можно, мамочка. Можно.

На черно-белом, чуть размытом, портрете запечатлена прелестная юная женщина в профиль. Точеный носик, длинная нежная шейка. Пушистые темные, чуть вьющиеся, волосы упали на плечи, а на голове — кокетливая маленькая шляпка. Красавица на фотографии держит в руках большой букет черемухи и почти касается его лицом, а губы, кажется, вот-вот изогнутся в улыбке.

Странно, что старушка Ларико не помнит, не понимает, что прелестница с букетом черемухи — это она сама. Лет эдак 55 назад. Ларисочка Готлобер, первокурсница Литературного института. Она была единственной и очень любимой профессорской дочкой, писала стихи, кружила головы поклонникам, жила на Арбате… Золотая молодежь, сейчас бы сказали про нее. Но тогда, в 60-е, она считалась просто счастливой молодой девушкой, хорошенькой и талантливой.

Сколько книжек прочитала Ларисочка к своим 18 годам! Какие чудесные стихи рождались в ее сокровенной тетради, — она стыдилась показывать их родителям, ведь писать хотелось исключительно про любовь. А для успешной учебы в институт требовалось стихослагать другое, про Родину, золотые колосья в полях, про счастливое будущее, связанное исключительно с неизбежно грядущим коммунизмом… Но — как же быть со своим личным счастьем, главной составляющей которой была обычная земная любовь?

Любовью, казалось, был пропитан сам арбатский воздух, о любви выводил трели соловей в кустах сирени, в такт щелкали девичьи каблучки по мостовой. И гром гремел в честь великой любви, и дождь был похож на слезы разочарования, а порой — на слезы счастья. А какой пьянящий воздух, летний и свежий, врывался в маленькую Ларисину комнатку, где царили книги. Лукаво улыбался юный Пушкин, фарфоровый, конечно; он сидел за столиком, держал в руках перо и вглядывался кудато в арбатское окошко. Эту статуэтку подарил Ларисе на окончание школы замечательный ее отец, профессор Лев Готлобер.

— Помни, Ларочка, Пушкин — наше все. Он все знал, все уже предсказал про нашу жизнь, — а мы всего лишь воплощаем его предсказания, — сказал отец, и Ларисе отчего-то захотелось плакать.

Может быть, почувствовала она своим вещим трепетным сердечком, что Пушкин напредсказывал не только счастье, но и трагедию тоже?

Хотя — о трагедиях думать невозможно, когда тебе восемнадцать. У Ларисы были чудесные глаза, орехового цвета, круглые, чуть навыкате, и длинные черные ресницы. Волосы заплетались в две косы, — о, как хотелось Ларисе поскорее избавиться от них, обрезать, ну, хотя бы по плечи… Но мама, строгая Нина Яковлевна, не позволяла.

— В волосах, детка, вся женская сила и красота, — говорила полная и простоватая Нина Яковлевна с короткой «химией»-барашком на голове. Она, кажется, сама не понимала — как у нее, краснощекой необразованной бабешки, и у носатого умненького Левочки смогла родиться такая неземная богиня?

Лариса родителей обожала, вздыхала, слушалась. Да, Пушкин — наше все, предвидел, предсказал. Да, в длинных волосах вся женская сила. Постулаты казались незыблемыми. Но на первом же курсе Литературного института разлетелись осколками. Случился скандал.

В Ларису влюбился преподаватель латыни, Михаил Георгиевич, старше Ларисы на тридцать лет, женатый! И Лариса, непонятно отчего, тоже вдруг влюбилась в него. Так, как может полюбить юная романтическая и образованная девушка из хорошей любящей семьи. Михаил Георгиевич был откровенно некрасив. Невысокий, ниже Ларисы, полноватый, лысый, обремененный женой и детьми, и вечно хворающей тещей, и партийным билетом, и панкреатитом, и много чем еще, — как могла влюбиться в него юная прелестная Ларочка? А она — влюбилась. Все стихи теперь были про него, Михаила Георгиевича; с его именем она засыпала и просыпалась. Это — судьба, сразу поняла Лариса. И неважно, что жена, неважно, что партийный билет. Пусть будет что будет.

И для Михаила Георгиевича Лариса тоже оказалась не проходным романом со студенткой, которых, за его долгую преподавательскую практику, было у него без счета. Сердце сбивалось с такта каждый раз, когда в окно он видел стройную девичью фигурку — белые босоножки, легкий плащик, по спине колотятся две каштановые косицы.

Именно он придумал ей легкое нежное имя: Ларико. Ей пел, то ли в шутку, то ли всерьез, переделанную любимую песню Вождя народов «Сулико».

«Где же ты, моя Ларико», — и всем вокруг было понятно, что это не случайность, не просто увлечение. Любовь, — и платить за нее придется самую большую цену. За настоящее, не суррогат, всегда приходится платить по высшему тарифу.

Заканчивался первый курс института. Михаил Георгиевич попросил Ларису задержаться после консультации; как же хороша она была в этот день! Румянец брусничного цвета то и дело заливал щеки, ореховые глаза, — нет, очи! — сияли. Белое платье в мелкий цветочек, кокетливая шляпка, из под которой выбивались пушистые каштановые кудри. Михаил Георгиевич сказал тихо: «Подожди меня одну лишь минуточку!» — вдруг перешел на «ты».

Лариса отчего-то знала: сегодня все решится, вся ее дальнейшая жизнь. Какие-то обрывки ненаписанных стихов кружились у нее в голове, складывались в нелепые, но такие искренние строчки. «Черемухи метель — в душе звенит капель», — нет, почему капель, апрель, сейчас ведь июнь… Как глупо все, как странно. Кружилась голова и сердце стучало как сумасшедшее.

Он вошел — маленький, очень прямой, необычайно серьезный, с огромным букетом черемухи в руках. Встал на одно колено, ну, просто рыцарь. «Ларико! — сказал Михаил Георгиевич. — Будь моей. Только моей. Omnia vincit amor!

«Любовь побеждает все», — перевела отличница Лариса. Хотя — почему Лариса? В этот день она стала, навсегда уже, Ларико.

Взялись за руки и бродили до полуночи по цветущей, весенней, черемуховой, Москве. Зашли в фотоателье («этот день надо зафиксировать»), — и усатый фотограф, похожий на майского жука, сделал тот самый снимок, на котором юная прелестница опустила лицо в букет черемухи.

Фотография стала точкой отсчета их маленькой семьи. Была одна жизнь, началась другая. Родители Ларико считали, что она совершает большую ошибку; что она — перспективная и талантливая, отдает себя за бесценок «старику».

— Какой же он — старик? Он моложе всех, даже моложе меня, — хохотала Ларико и изгибала красивые свои, будто нарисованные, брови над ореховыми очами. — Он просто влюбленный юнец! Amantes sunt amentes! Мама, ты не знаешь латынь, это значит: влюбленные — безумные!

Ларико запрокидывала голову и смеялась новым каким-то, порочным, смехом. Безумная Ларико, влюбленная Ларико.

Жена Михаила Георгиевича тоже не желала его отпускать, говорила что-то вроде: «У тебя таких пигалиц было! Одумайся!» — и бегала жаловаться в профсоюз. Вернуть блудного мужа в семью это не помогло. Михаила Георгиевича разжаловали, и он подрабатывал теперь репетиторством и переводами. Каждый месяц отправлял деньги своей дочке Наташке.

— Она чудесная, Наташка моя, ты ее полюбишь! — обещал он своей Ларико. — И она тебя тоже полюбит. Никого у меня ближе нет, только ты да Наташка.

«Безумные влюбленные» уехали жить на подмосковную дачу Михаила Георгиевича. И были там очень, очень счастливы, несмотря на то что дача была простецкая, без удобств. Но как пели там соловьи, какие были рассветы и закаты!

Их счастью было отмерено судьбой ровно два года.

— А чего ты хотела, дочка, — сказала простоватая мать почерневшей от горя Ларико. — Он тебе, считай, в отцы годился. Надорвали вы Мишане-то сердце, когда его делили.

За эти два года смог неказистый, но обаятельный Михаил Георгиевич завоевать уважение Ларисиных родителей. Настолько, что стали звать его нежно Мишаней, — хоть и был он их ровесником…

Так стала Ларико юной вдовой. Ох, жаль, как жаль, что ушел рано Михаил Георгиевич. Вслед за ним, тоже как-то быстро, убрались и родители Ларико.

Она работала в издательстве, обросла связями и знакомствами, люди ценили ее тонкий юмор, легкий слог, хорошее образование. И мужчины случались в ее жизни, но только в качестве мимолетного романа.

— Мне никто не заменит Михаила Георгиевича, — говорила Ларико.

Так и называла его всю жизнь по имени-отчеству, и было в том и почтение, и ученическое обожание.

А самым любимым деревом была для Ларико — черемуха. Снежно-белые соцветия, которые распускаются так внезапно и отцветают так стремительно, что и не успеешь насладиться их великолепием.

Как пронеслась жизнь, и не заметила. Стала Ларико сначала чуть забывчивой. То фамилия известного артиста выскочит из головы; то название лекарства, которое принимает уже много лет. И пора уже, наверное, готовиться к встрече с любимыми людьми: родителями, подругами. С Михаилом Георгиевичем своим. Он-то точно уже столько десятилетий ждет! Поет где-то там, в райских кущах, неизменное: «Где же ты, моя Ларико».

Наташке, его дочке, отписала Ларико все имущество. А кому еще? Своих-то детей у нее так и не случилось. А Наташка, кстати, младше Ларико всего-то на десять лет, самая, получается, родная для нее оказалась. У Наташки и муж, и дети, и трое внуков, в каждом из них Ларико видит похожесть на Михаила Георгиевича.

Безжалостное время, как оно ловко стирает воспоминания, и вот уже не помнит Ларико имен своих коллег, с которыми всю жизнь проработала, и друзей своих не помнит. Не помнит название своей улицы, боится выйти в магазин, вдруг не найдет дорогу домой. Но прекрасно знает и переводит с листа французский и латынь, и любит вспоминать, как встал перед ней на одно колено самый лучший на свете рыцарь, Михаил Георгиевич. Наташка морщится. Пора бы уже и забыть романтические эти бредни…

Она честная и хорошая, Наташка, просто она считает: так будет лучше. Надо бабку-то отправить в пансионат, чтобы присмотр круглосуточный. Пансионат хороший, дорогой. У Наташки все по-честному. Ей чужого не надо, но старшему сыну не помешала бы квартирка на Арбате; цены на жилье здесь безумные. А она, Наташка, все оплатит для Ларико, пансионат этот хороший, подмосковный. Там и лес, и питание, и даже танцы для пожилых. Ей, Ларико, будет там весело. А здесь — ну, бабушка-то уже того, «Нефертити», как говорит внук Матвейка, и характерно крутит растопыренными пальцами у виска.

«Нефертити тут», — хохочет. «Нефертити» может и газ забыть выключить, и уйти куда-то, потеряться в арбатских переулках.

Решение принято, и вот Ларико уезжает в свой последний приют. Фотографию вот схватила с собой, свой же портрет — и не узнает себя! «Нефертити тут». Характерный жест у виска.

А в пансионате неожиданно Ларико понравилось. Разговоры, музыка, протертый тыквенный суп на обед и сырники с вареньем на завтрак. Такие когда-то готовила в позапрошлой жизни ее мама… И стала бабушка Лариса Львовна будто снова — девушкой Ларико. Шляпки кокетливые, накрашенные алым губы, подведенные брови. Время, назад!

Влюбился в Ларико мужчина, из местных постояльцев, Роман Владимирович, на восемь лет моложе. Бывает же такое — любовь в преклонном возрасте. Ходят, как Шерочка с Машерочкой, держатся за руки. Роман Владимирович слушает. Ларико рассказывает. Про Набокова — как тот коллекционировал бабочек, самая большая его, пожалуй, страсть была. А любимую девушку описал в своих дневниках как «бутерброд с килькой». И умер даже, сорвавшись со скалы, — пытался поймать какую-то редкую бабочку. «Некоторые бабочки, наверное, уже начали взлетать», — были последние его слова. Глупо, странно, но как же красиво. И такого, странного и красивого, много знает Ларико. Про Чайковского, про Верлена, про Тулуз-Лотрека и Константина Коровина, про любимого Чехова.

Роман Владимирович слушает, а уж что понимает, неизвестно. Просто для него речь Ларико — музыка. Видит он не полубезумную старушку, а прекрасную женщину с ореховыми очами; она закутана в шелковый шарф, на голове нелепый тюрбан, а губы ярко накрашены.

— Наши Ромео и Джульетта, — говорят сотрудники пансионата. — Бывает же такое!

И украдкой утирают слезы умиления, потому что любовь — прекрасна. Вот идут они по аллее, старенькие, слабенькие, но от них свет. Любовь и есть свет.

И как теперь сообщить Ларисе Львовне, что ее любимый умер? А он умер ночью, во сне. Так только праведники уходят, и он, конечно, везунчик. На самом излете получил нежную привязанность, ушел счастливым. Но как же она, Ларико? Как она теперь, кто сможет сказать ей, какие слова подобрать.

Вышла Ларико к завтраку. Подведены бровки, вокруг шейки обмотан белый шелковый шарф, а на пальцах сверкают перстни. Вышла, обрадовалась сырникам, попросила еще варенья к ним. Про Романа Владимировича и не вспомнила. Будто и не было его. Счастье — в забвении.

После завтрака пошла на прогулку. Маленькая, худенькая, нелепая, милая.

Села на скамейку под большой цветущей черемухой, задрала голову, долго-долго вглядывалась в пенно-белые гроздья, что-то пыталась вспомнить. А может, просто наслаждалась свежестью утра, терпким черемуховым ароматом.

— Вроде как говорит что-то, — сказала повариха Тамара медсестре Аллочке. Они издали, через окно, наблюдали за Ларико. — Ты пойди, послушай, как бы беды не было.

Аллочка пошла поглядеть за Ларисой Львовной. Пансионат хороший, дорогой, да и по-человечески привязывались здесь к своим пациентам. Так жаль, что случилась беда такая с Романом Владимировичем…

Аллочка вернулась радостная, сообщила, что все с Ларисой Львовной в порядке. Сидит она на лавочке, дышит кислородом и тихо напевает странную песню. «Где же ты, моя Ларико», — поет.

Amantes sunt amentes! Влюбленные безумные. А любовь — побеждает все.