чт 17 октября 01:35
Связаться с редакцией:
Вечерка ТВ
- Город

«Фактуру нужно знать на ощупь»

«Фактуру нужно знать на ощупь»

Олег Зайончковский – «Вечерке»

[b]За минувший год Олег Зайончковский выпустил еще одну книгу и второй раз был номинирован на Букера. На момент открытия ярмарки «Книги России» он один из самых известных и все еще молодых писателей. Зайончковский – не слесарь, который вдруг написал книжку. Он писатель, который может починить печатную машинку. Но до того как стать писателем, успел поработать мастером по ремонту бытовой техники. Раньше сказали бы: «знает жизнь изнутри». Сейчас на эту «жизнь изнутри» нагляделись уже все кому не лень, но писатель Зайончковский сумел ее описать как никто. В аннотации книги «Сергеев и городок» написано, что Олег Зайончковский, «потомок старинного польского дворянского рода, в недавнем прошлом слесарь-испытатель ракетных двигателей, живет в подмосковном городе с древней историей» (правда, в данный момент он живет в Москве).[/b] – «Подмосковный город с древней историей» – это Хотьково. Я переехал туда с родителями из Волгограда, когда мне было 11 лет. То есть в 1970 году. Там был большой город, а тут – деревенские виды… Очень тяжело приживался. Я был занозистый, амбициозный молодой человек, а таких очень не любят, особенно в слежавшихся социумах. Но когда прижился, то стал участником всех «плохих компаний». На равных. [b]– А почему амбициозный молодой человек не окончил никакого института?[/b] – Мне кажется, что я по своему складу не способен учиться «впрок». Кроме того, уже в десятом классе я был накануне женитьбы, и нужно было срочно искать работу. Мы с моей будущей женой познакомились, когда нам было по 12 лет, и все пять лет до свадьбы шли войны с родителями, со всем миром. В конце концов на нас просто плюнули. Родители даже писали какие-то письма в загс, чтобы женить нас поскорее… Мы расписались в 17 лет. Жена, между прочим, моя противоположность в смысле учебы: ей только «неуд» по поведению помешал медаль получить по окончании десятого класса. А «неуд», сами понимаете, за что – наши «аморальные» отношения были известны всей школе. [b]– А сейчас нет желания пойти учиться? В литинститут, например?[/b] – Зачем? [b]– Нет ощущения, что вам не хватает системных знаний?[/b] – Нет. Системные знания нужны при системных занятиях. Писание художественной прозы, по-моему, к таковым не относится. [b]– Мне очень понравился ваш выдуманный городок из книги «Сергеев и городок», даже захотелось так же терпимо относиться к людям, с которыми нос к воротнику езжу в транспорте. Но вот жить там постоянно мне все-таки не хочется…[/b] – И мне тоже. [b]– Как? Разве это не ваши представления об идеальной модели жизни?[/b]– Я пытался смоделировать, озвучить провинциальное мироощущение, которое мне глубоко симпатично. Но оно не мое. Мне было интересно, как бы заговорили эти люди, если бы умели говорить. [b]– Попали?[/b] – Думаю, что попал. По крайней мере, те из моих читателей, которые плоть от плоти персонажей: коллеги по работе в цеху, в «Рембыттехнике», те, кто живет этой жизнью, говорят, что, по их ощущению, все точно. И еще мне кажется, что я попал в некий запрос, существующий у читающей интеллигентной публики, от подобной жизни далекой, – запрос на светлое, жизнеутверждающее, реалистическое искусство. [b]– У вас такой сказочный русский народ…[/b] – У меня нет заблуждений насчет народа. Но если действительность тебя в чем-то не устраивает, ее можно и нужно для себя пересоздать, представить по-другому. Я не идеализирую людей, а пересоздаю их. Да и они видят в героях не самих себя, а тех, кем хотели бы быть. [b]– Если забыть на время, что Сергеев нужен в романе как композиционный прием, хочется понять про этого героя – чем он так хорош, что ему все и обо всем рассказывают?[/b] – Он – свой. И к тому же он не начинает тебя тут же учить. Однако он дает нравственную оценку ситуации одним своим восприятием. [b]– Получается, что даже у ваших «идеальных» людей есть потребность в ком-то или в чем-то, что может дать нравственную оценку их поступкам?[/b] – Да. Есть потребность в таком Сергееве. Может, даже не в персонифицированном. [b]– А отношение к Москве? Все эти «московские плевки и гондоны» или что «москвичи – продукт бесполезный»…[/b] – Такое отношение к Москве и москвичам – одна из характерных черт уездного сознания. Не моего. Я люблю жить там, где живу в данный момент. [b]– Когда читаешь ваши книжки, то возникает ощущение, что вам вообще не важно, какое время на дворе – советское или сегодняшнее. И какой город за окном. Может показаться, что описания нищих наулицах в советское время – это аберрация памяти, абстрактный набор городских картинок[/b]… – Вы уж мне поверьте, я даже фотографии тех советских нищих могу показать. В 1976–77 годах я работал во ВНИИТЭ, Институте технической эстетики, он располагался на территории ВДНХ. Я тогда ездил в Москву из Хотькова, и у меня даже была идея сделать слайд-фильм о нищих. Правда, не о городских, а о побирушках из электричек. Я знал, что они собирались в Софрине. И на дороге от ВДНХ до метро сидели нищие, валялись бомжи… Конечно, их всех гоняли время от времени, а к Олимпиаде Москву вычистили. [b]– Для вас действительно неважны приметы времени?[/b] – Есть достаточно авторов, стремящихся описывать действительность как таковую. Мне как литератору неважна правда историческая или политическая. Если б я мог, то перенес бы действие куда-нибудь еще дальше, в какие-нибудь мифологические времена. Как Шекспир, скажем. Ну кто с него спрашивает правду о датском королевстве? Но драматург может себе такое позволить, для него важны действие и правда характера. А для меня как для прозаика важна еще и фактура, которую нельзя измыслить, которую нужно знать на ощупь. Поэтому я не могу убрать действие в те времена, о которых не имею понятия. Но у меня нет задачи правильно отобразить время. Думаю, лет через сто уже никому не будет важно, правильно ли Зайончковский отобразил «совок» или нет. [b]– А ваше личное отношение к тому времени тоже такое нейтральное?[/b] – Нет. То государство, в котором я тогда жил, я воспринимал как враждебное, я его ненавидел во всем, в мельчайших проявлениях. Оно вызывало во мне не только идейное отторжение, но и эстетическое. Я тогда существовал, как на вражеской территории. И со школьных лет считался идейно неустойчивым. Даже когда работал на заводе, имел массу неприятностей, потому что всегда говорил много лишнего. Разряд не давали из-за того, что в партию не желал вступать… Сейчас мне даже сыну трудно объяснить это отвращение к «совку». Но в книжках я своего отношения стараюсь не показывать. [b]– А принадлежность к «старинному польскому дворянскому роду» сыграла какую-то роль в таком отношении к советской власти?[/b] – Думаю, что нет. Отец мой, человек леволиберальных убеждений, никогда не придавал важности вопросам происхождения. Свои генеалогические разыскания я вел самостоятельно и уже тогда, когда сам был сформировавшимся антисоветчиком. [b]– У вас в разных книгах встречаются одинаковые эпизоды. Например, Генрих в «Петровиче» играет в шахматы по переписке и отказывается играть с датским полицейским, предпочтя шахматное поражение поражению в принципах, и то же самое случается с Петром Александровичем Лурье в главе «Травкин» из «Сергеева…». Любимых собак персонажей разных книг зовут одинаково – Карл, да и Сергеев встречается и в «Городке», и в «Люде»…[/b] – У композиторов тоже бывает так, что одна и та же тема звучит в разных произведениях. А у Льва Толстого сколько было Нехлюдовых? Важнее, что у меня во всех вещах разный угол зрения. Я покамест рассматриваю свои тексты как эскизы. И если что-то из одного текста перекочует в другой – ничего страшного. Я – начинающий писатель. [b]– Шекспир, Толстой… Это имена из литературного контекста, в котором вы существуете? Или тот ряд, в котором себя видите?[/b] – Это люди, авторитетные в профессии. [b]– И все-таки, что должно было произойти в жизни, чтобы слесарь из «Рембыттехники» вдруг сел и написал одну за другой книги, которые сразу попали в списки Букеровской премии?[/b] – Не знаю… Случилось, наверное, то, что случается со многими в моем возрасте. Я добрался до такой точки, до перевала, с которого вдруг увидел весь предстоящий мне жизненный путь, вернее, его остаток. Мне стало очень скучно; я подумал: «А вот не пойду вниз», – и полез на другую гору. Я мог бы, как один мой знакомый, начать рисовать… из чувства протеста. Чтобы доказать, что жизнь не кончена, даже если ты отставной полковник шестидесяти с лишним лет. Он не нашел в доме кисточки, отрезал у себя клок волос, намотал на палочку, взял у ребенка окаменевшие акварельки… и стал известным примитивистом. Со мной произошло примерно то же. А писать начал потому, что для этого даже кисточки не нужно. Ни системного образования, ни аппаратуры – просто садись и пиши. Хотя аппаратура все-таки понадобилась. Я нашел у себя в гараже старую сломанную пишущую машинку (немецкую «Олимпию», мы ихкогда-то получали по репарации), починил – и начал на ней выстукивать. «Сергеева» года полтора писал, еще полтора года – «Петровича». Отнес, пардон – жена отнесла, в издательство О.Г.И. И обе рукописи сразу взяли. [b]– А сильно вас редактируют?[/b] – Совсем чуть-чуть и очень осторожно. Я в какой-то степени перфекционист. Стараюсь отдавать только хорошие тексты.

Новости СМИ2

Полина Ледовских

Трудоголиков домашний очаг не исправит

Никита Миронов  

За фейки начали штрафовать. Этому нужно радоваться

Дарья Завгородняя

Чему Западу следует поучиться у нас

Дарья Пиотровская

Запретите женщинам работать

Оксана Крученко

Ради безопасности детей я готова на все. И пусть разум молчит

Екатерина Рощина

Котам — подвалы

Ирина Алкснис

Мы восхищаемся заграницей все меньше