пт 18 октября 17:10
Связаться с редакцией:
Вечерка ТВ
- Город

Генрих Иваницкий: Казна пуста, но любопытство осталось

Генрих Иваницкий: Казна пуста, но любопытство осталось

О проблемах российской науки, наукоградов и, в частности Пущина

[i]О драматичной судьбе крупнейшего достижения российских ученых — «голубой крови», открывшей невиданные возможности в медицине, «Вечерка» писала в конце прошлого года. Один из авторов этого открытия — член-корреспондент Российской Академии наук Генрих Иваницкий в свое время возглавлял научный центр в Пущине, где, собственно, и было сделано открытие, и фактически отвечал за всю инфраструктуру 17-тысячного академгородка. О проблемах российской науки, наукоградов и, в частности Пущина, с ученым беседует корреспондент «ВМ».[/i] [b]— Генрих Романович, как поживает сейчас ваш прославленный центр? [/b] — Живем сложно. В нашем маленьком замкнутом пространстве ситуация, которую переживает страна, выражена в концентрированном виде. Так что в Пущине можно моделировать перспективы всего нашего общества. Ну а проблем хватало с самого начала. Взять, скажем, связанные со сменой поколений. В Пущино во второй половине шестидесятых, когда создавался центр, приехали молодые ученые 25—30 лет с маленькими детьми. Но довольно скоро выяснилось, что заниматься надо было не столько яслями (их строили по 5 лет), сколько университетом или чем-то в этом роде. Подросшая молодежь оказывалась без работы. Ее просто некуда было пристроить. Оставалось два пути: либо она плюет на все и уезжает (так поступала активная часть), либо возникает конфликтная ситуация — подсидки и т. д. Было много и управленческого абсурда. Местные партийные и хозяйственные власти смотрели на академгородок как на собственность, а на ученых — как на дармовую рабочую силу. Ведь ущерб от постоянной мобилизации научных сотрудников на уборку картофеля и свеклы, а потом на переборку сгнившего урожая не так заметен, как, скажем, если снять людей с оборонных предприятий. В общем, каждому совхозу — свой академгородок! [b]— И тогда вы добились разрешения на социальный эксперимент.[/b] — Да. Мы прокрутили на компьютере разные варианты и пришли к выводу: чтобы у научного центра была перспектива, он должен перейти на самоуправление. Решили делать все на хозрасчете, превратить Пущино в своеобразный ВДНХ, где опробуются лучшие формы и методы, которые существуют на мировом уровне. Заручились солидной поддержкой и направили письмо в Верховный Совет с просьбой разрешить так называемый Пущинский эксперимент. Экспериментов тогда боялись, но нам разрешили! Научные работники занялись наукой, забыв наконец про картошку и свеклу. Заключили договор с Академией педагогических наук и открыли Пущинскую экспериментальную школу, где все дети — не избранные(!) — учились с 6 лет иностранному языку, плавали в бассейне и занимались ритмикой. А старшеклассникам лекции читали академики. Но местные партийные власти быстро смекнули, к чему это может привести, и начали давить. Возник крупный конфликт, и эксперимент запретили. А тут еще и в самом академгородке где-то с 79-го года конфликты обострились. Первые приехавшие считали академгородок своим и чувствовали за него ответственность. У второго поколения получилось с точностью до наоборот: они крушили все, они ненавидели свой город. Потому, что оказались заложниками ошибок — не было работы, не было перспективы и даже уехать было очень сложно. Мы сделали еще одну попытку. Провели ряд модных тогда интеллектуальных игр с распределением ролей («ты — предисполкома, ты — директор научного центра» и т. д.) и проигрывали разные варианты. Жизнь, конечно, потом внесла бы свои поправки, но суть все-таки выяснилась: города с искаженной возрастной (синхронной) структурой нежизнеспособны. Чтобы спасти их, нужен мощный проток. Надо или строить жилье, чтобы новые люди приезжали (а это не по карману), или, как в Англии еще 200 лет назад, сначала создать университет, а при нем уже научный центр. Новосибирск потом пошел по этому пути. В маленьком городе это практически невозможно. [b]— И все же университет в Пущине создали. Значит, проблему как-то решили? Появились молодые научные кадры, разрыв между поколениями сгладился… [/b] — Пущинский государственный университет открыли уже в 93-м году. Он не готовит с 1-го курса по всему джентльменскому набору дисциплин. Мы стали принимать студентов, начиная с 4-го курса, или уже окончивших вуз для последипломного образования. И читали им спецкурсы, профилируя на передний край науки. Состав был очень пестрый. У меня было по 6 студентов в год. Я читал им самое современное: физические основы создания биоматериалов. Что в результате? Одна треть выпускников действительно осталась в Пущине. Еще треть уехала за рубеж. Остальные ушли в коммерческие структуры, поскольку владели компьютерной техникой. [b] — От чего уезжают за рубеж люди: от безденежья, конфликтов, отсутствия средств на исследования? Как сложились их судьбы? [/b] — В общей сложности за границу уехало порядка 10—12 %. Немного. Однако это были лучшие. Большинство уехало ради возможности нормально работать, заниматься наукой. Они остаются гражданами России, но многие получили гринкарту. Уезжали прежде всего в Америку, во Францию, а также в Германию и Ирландию — там уже двое на постах завлабов. Наших за рубежом брали независимо от возраста и национальности, исходя только из научного потенциала. Грант был на 2—3 года. Из них высасывали все, что могли, и кто за этот период не адаптировался и не обучался зарабатывать деньги научной работой, тот становился безработным. [b]— Возвращаются? [/b] — Нет, их «испортила» тамошняя психология, они уже не могут работать в условиях, когда нужно все доставать и выбивать, придумывать темы с минимальными затратами. Сначала прыгают в поисках работы — из Америки в Голландию, оттуда в Ирландию и т. д. Потом где-то оседают. Это ведь люди активные, известные, с публикациями. Глобальных неудачников немного. [b]— Да и жизнь в академгородке сейчас не сахар, не манит вернуться, видимо.[/b] — Конечно. Колоссальные долги по теплу. Институты замерзают, работать практически невозможно. Такой своеобразный геноцид. Жутко износилось оборудование. В биофизических институтах оно еще работает: здесь люди берут паяльник и лезут в любой сложности прибор. От некоторых вещей у западного исследователя волосы встали бы дыбом. У нас есть компьютер, которому сейчас 25 лет. Все смеются, что его можно женить по возрасту. Еще одна проблема — отсутствие материалов и кадров. Молодых сотрудников мы вынуждены принимать по тому, насколько у них богаты родители, могут ли они снимать жилье или купить кооперативную квартиру. Зарплаты фантастически низкие. Заведующий лабораторией, доктор наук — без надбавок за степень, так как на них нет денег, — получает 500 рублей. А старшие научные сотрудники, на которых всегда институты держались, — 400 рублей. И их еще задерживают. Так что часто научный сотрудник номинально числится в институте, а на самом деле либо киоск открыл, либо мелкое производство. Или, например, вы знаете, что сертификат на «Вискас» выдают в Пущине? Анализируют все с помощью тончайших методов. За это фирмы платят сравнительно большие деньги. А еще лаборанты дворниками подрабатывают, так что в Пущине, по-моему, чище стало. И тем не менее мы еще работаем, гранты получаем, статьи публикуем. Публикаций стало даже больше. В период расцвета центра был наработан колоссальный задел. Но тогда многое убиралось в архивы. Сейчас (как, кстати, и в оборонке) архивы поднимаются и из них уже с позиций сегодняшнего дня извлекаются интереснейшие вещи. Запад принимает их на ура. А все приезжающие к нам удивляются: как на ТАКОМ оборудовании вы ухитрились сделать ТАКУЮ работу?! [b]— На что же вы живете? Гранты кормят? [/b] — В структуре доходов гранты — российские и зарубежные — занимают процентов 20. Кормят огороды. А потом у нас расходы другие. Суперпродукты мы не едим. На транспорт не тратимся: весь город за 15 минут пройти можно. На одежду тоже: прямо в телогрейке и резиновых сапогах с огорода на работу приходишь. Переоделся в белый халат — и в лабораторию. Отнюдь не внешним лоском у нас определяются взаимоотношения между людьми. С грантами свои маленькие хитрости. Ищешь приятелей в Германии, Франции, Англии (благо, твои бывшие сотрудники), они идут к своему шефу и объясняют: вот России надо помочь, а с нее кое-что за это получить можно. Шеф подписывает бумагу, и начинается работа. Мы делаем вполне приличные вещи, но практическую пользу из них извлечь трудно. Расстояние между идеей и практической пользой приблизительно 20 лет. Это ведь фундаментальная наука. Наши работы, может быть, войдут в учебники, станут классикой… [b]— Что же людей удерживает в науке? [/b] — Многим просто интересно. Не зря же в свое время академик Амбарцумян говаривал: наука — это удовлетворение собственного любопытства за казенный счет. Правда, казна пуста, но любопытство осталось. Я сейчас работаю заведующим лабораторией в Институте теоретической и экспериментальной биофизики. И еще являюсь президентом акционерной фирмы «Перфторан», которая выпускает искусственную кровь. Мне интересно. А кто-то работает просто по привычке. [b]— Есть ли, на ваш взгляд, перспективы у российской науки вообще и у Пущина в частности? [/b] — Конечно, есть. Но необходимы структурные изменения. Раньше, когда мы соревновались со всем цивилизованным миром, надо было развивать науку по всем направлениям. Сейчас это, наверно, не нужно, ведь мы более или менее включены в общую систему научных знаний. У российской науки должны быть ниши, где она может конкурировать, публиковаться в самых серьезных журналах. Еще есть разделы, которые называются «Наука безопасности государства». Их тоже надо развивать. По остальным неприоритетным разделам нужны только эксперты. Но беда в том, что если не будет почвы, то есть базовой, рядовой науки, не будет и хорошей науки. Не на чем ей расти. Или надо учиться за рубежом. Еще проблема: свой товар, научные разработки, интеллектуальную собственность нам очень трудно продавать. Западу дешевле не покупать у нас патент, а нанять специалиста, который по нашему патенту найдет 5—6 отличительных признаков, и патент утратит свою силу. Наконец, у нас по-прежнему громадная дистанция между фундаментальной наукой и технологией. На Западе она, по сути дела, стерта. Там человек имеет интеллектуальный продукт и он же зачастую — совладелец созданной им фирмы, которая продукт реализует. У нас пока в этом отношении только наметки. Вот, скажем, моя фирма. Или еще: была небольшая фирма, фасовала чешские лекарства. Потом кое-что стали делать сами. Научные сотрудники создают маленькие коммерческие фирмы с наукоемкими технологиями. Может быть, за ними будущее на каком-то этапе. Японцы через такие технопарки перекрыли у себя все проблемные точки. Правда, в России западные варианты технопарков не проходят. К нам приезжали из Калифорнийского университета учить жить. Профессор выступал полчаса, рисовал разные варианты. Потом я предложил: мы даем вам граничные условия, российский менталитет, а вы говорите, какой из технопарков нам больше всего подходит. Минут сорок объяснял, что к чему, а они понять ничего не могут. Россия для них — загадка. На Западе есть определенные правила игры. В России этих правил нет. Она всегда существовала между Востоком и Западом. Так что надо искать свой путь.

Новости СМИ2

Михаил Бударагин

Кому адресованы слова патриарха Кирилла

Ольга Кузьмина  

Москва побила температурный рекорд. Вот досада для депрессивных

Анатолий Сидоров 

Городу нужны терминалы… по подзарядке терпения

Виктория Федотова

Кто опередил Познера, Урганта и Дудя на YouTube

Митрополит Калужский и Боровский Климент 

В чьей ты власти?

Дарья Завгородняя

Дайте ребенку схомячить булочку

Полина Ледовских

Трудоголиков домашний очаг не исправит