Снимите вашу маску: почему наличие ментальных проблем стало модным
По данным Росстата, за первую четверть нашего века число россиян с расстройствами непсихотического характера (депрессии, тревожные и стрессовые расстройства) выросло на 21,5 процента. И число обращений к психиатрам и психотерапевтам продолжает расти. Причем специалисты часто замечают: бывает, что на самом деле никаких заболеваний у их клиентов… нет! Но люди сами продолжают старательно искать их признаки, примеривая разные маски.
Сегодня мы постараемся разобраться в странном тренде, тем более что с психологом, психиатром, доктором медицинских наук Андреем Жиляевым мы часто говорим о современном обществе и его особенностях. Правда, такие тонкости мы еще не обсуждали. Как пишут в титрах триллеров, «любые совпадения случайны». Это — предупреждение, на всякий случай…
— Андрей Геннадьевич, тема непростая. Простите за масштабный вопрос. Но... Факт — люди стали чаще обращаться к психиатрам, и хорошо, что они не скрывают своих бед, не пытаются решить их самостоятельно, доверяют специалистам. Но правда и в том, что раньше это считалось почти интимным делом, не становилось фетишем или темой всеобщих обсуждений, а сейчас… Более того: я от нескольких ваших коллег слышала: порой выясняется, что проблемы как таковой нет у человека, но клиент буквально настаивает на том, чтобы она была обнаружена! В таких случаях ситуацию порой декорируют, например, диагнозом «шизотипическое расстройство»…
— Все это непросто, тема действительно деликатная и тонкая… Но давайте начнем с азов. Итак, в наше время появляются целые группы своеобразных врачебных заключений, которые говорят о том, что вынесенное в название болезни расстройство пациента течет необычно — то есть не так, как положено. В таких случаях бывает нужно внедрить некую расплывчатую формулировку, которая позволила бы врачам в дальнейшем уточнить диагноз, но приступать к лечению максимально быстро — по крайней мере начинать подбирать лечение, направленное на борьбу с симптомами.
— И много ли таких «расплывчатых формулировок»?
— Скажем так: немало. Например, наряду с заключением о детском аутизме порой говорят о «расстройствах аутистического спектра». Если вдуматься — это совершенно невероятная для недавнего нашего прошлого формулировка; ведь это значит, что есть «нечто похожее, но не являющееся таковым». Упомянутое вами шизотипическое расстройство — формулировка из того же ряда. То есть наблюдается нечто, похожее на шизофрению, но это не она: наблюдаемое не укладывается в классическое описание болезни по ряду синдромологических позиций. Шизофрения, например, многогранна, а осевым синдромом ее, в отличие от других психических расстройств, являлась триада, имеющая название «синдром Кандинского — Клерамбо»*.
Не стоит, думаю, углубляться в серьезную психиатрию, объясню максимально просто: сейчас нередко внешние проявления расстройства — отгороженность, снижение эмоциональности и так далее — похожи на шизофрению, а данного синдрома — нет! И ты не можешь понять, то ли он сформулируется позже, то ли его вообще не будет — ну кто знает… Выдавая расплывчатую формулировку, мы говорим о том, что увиденное только напоминает эндогенное расстройство. Психиатры же предыдущего поколения старались доискиваться до глубинных причин происходящего, истинного диагноза, никаких расплывчатых формулировок не давали. Зато и лечение начиналось позже. Это — первая ступенька к пониманию того, что мы решили обсудить.
Момент второй: обращений к психиатрам стало и правда больше. И это свидетельствует о смещении некоторых культурных приоритетов в отношении здоровья. И тут мы вплотную подходим к тому, о чем вы спрашивали. Да, некоторые психиатрические диагнозы вошли в число культурных трендов.
— Например?
— Биполярное расстройство. Паническая атака. Депрессия. Это все — некие психиатрические характеристики, которые люди стали у себя находить самостоятельно. Эти диагнозы, или термины — как угодно, широко тиражируются в различных интернет-форматах (в основном). Признать у себя наличие одного из таких заболеваний как минимум удобно, поскольку это дает определенное оправдание особенностям поведения и психологических позиций человека. И люди перестали этого стесняться — да, это стало именно модным. «Биполярка» — серьезное в реальности заболевание — уже дошло до КВНа.
— Понятно: «У меня депрессия! Хочу — истерю, хочу — тихо плачу. Не трогайте меня!», «Не могу вечером задержаться в офисе, у меня будет паническая атака»!
— В целом — верно. И это раздувается!
— А вы заметили, кстати, какое количество фильмов и сериалов снимается сейчас на тему психологии и психиатрии? Специалисты в них, кстати, обычно и сами не очень здоровы…
— Вы знаете, это стало даже чуть пошлым. Я вижу большое количество попыток (и в телеформате, и в других СМИ) недостаточно профессионально подготовленных, дилетантствующих специалистов, стремящихся на большую аудиторию представлять свои непрофессиональных взгляды. Правда, подают они их в красивой оболочке — как некие социальные откровения или попытки менторства, как бы прилюдно устанавливаемые психиатрические диагнозы, вот это «как бы» я попросил бы подчеркнуть. Это широко распространено, конкретные примеры приводить не хочу, но их много, просто поверьте.
— Раздражаетесь от этого, чувствую. Я вот, как журналист, переживаю, если слышу слово «журналюга», даже если оно адресовано не мне. Вы как человек в белом халате переживаете за репутацию вашей родной медицинской специальности? И много ли ошибок в кино и сериалах, или вы их не смотрите?
— Смотрю. Во всяком случае, стараюсь отсматривать те сюжеты, которые получают публичное звучание. Но обычно от просмотра испытываю, к сожалению, не досаду и не обиду, а удивление. Для меня дилетантизм неприемлем ни в каких вариантах. В отношении собственной профессии это выражено особенно остро… Я не революционер, не богоборец, не бьюсь с дутыми авторитетами, понимая, что время все расставит по местам и все это отойдет. Но, поверьте, бывает очень не по себе, когда я слышу то количество нелепостей, которые подаются едва ли не как Нагорная проповедь, и ляпов, которые выдаются на-гора с аксиоматичной убежденностью в правоте. Для дилетантов, впрочем, вообще характерна догматичность — когда то, что они усвоили, им кажется единственной и неповторимой истиной.
К сожалению, это сегодня подается как уверенность в себе и позиционируется как позитивные качества личности. Эта путаница, на мой взгляд, коснулась в значительной степени и психологии, и психотерапии, и психиатрии, которые таким образом превратились в подобие социального жупела — когда мы верим каким-то тиражируемым «истинам», забывая про банальные азы.
Например, ничтоже сумняшеся человек в аудитории прилюдно проводит психиатрические или психологические «разборы», притом что у нас никто не отменял Закон о психиатрии, где все это отнесено к области сугубо конфиденциальных (подчеркнем еще раз — конфиденциальных) видов заключений. Зачастую эти вещи даже не пишут в картах и уж точно не выдают на руки больному. А тут это звучит с экрана телевизора! Причем выдают эти заключения не самые квалифицированные специалисты. Это касается, впрочем, не только психиатрии, но и медицины в целом, просто для психиатрии, как мне кажется, это наиболее болезненно.
— Много лет назад мы обсуждали с вами нашумевший сериал «Метод». Вы тогда сказали, что такие картины могут послужить триггером для людей «с трещинкой». А картины, героями которых становятся психически неуравновешенные люди, люди с особенностями, психологи и психиатры с травмами из несчастливого детства, — не вредны? Они не могут стать триггером? Насмотревшись на «биполярку» в фильме, человек с «трещинкой» не начинает примеривать ее на себя, находить у себя такие же признаки, ставить диагнозы?
— Увы, такая опасность реально существует, и, более того — мы видим признаки того, что это явление распространяется. Конечно, нашей стране и живущим в ней людям немало пришлось пережить социальных передряг и испытаний за последний период времени. Вполне понятно, что запрос на психологическое здоровье становится одним из наиболее актуальных. И на этом фоне, конечно, те люди с «трещинкой», как вы говорите, и именно в условиях социальной рекламы этого явления — как чего-то сверхважного, нужного, адаптивного, вызывающего симпатии, придающего шарм, — вполне могут начать манифестировать те расстройства, которые в обычной ситуации остались бы просто особенностями человека.
Конечно, я не думаю, что маньяк посмотрит кино и пойдет убивать. Но есть люди, которые вполне могут начать действовать по примеру того, что они видят. К тому же иногда в различных сюжетах на сомнительные темы как будто бы звучит скрытое восхищение: видите, на что способен тот или иной человек, поступающий в соответствии со своими «особенностями».
— Мне кажется, вы имели в виду нашумевшее интервью со скопинским маньяком…
— Я этого не говорил.
— Поняла… Скажите, а вот ситуация: есть молодой человек, вчерашний подросток, несколько странный. Ну или своеобразный. Он лежит днями напролет на диване, учиться не желает, хочет только одного — играть в компьютерные игры. Ведь расплывчатая формулировка «шизотипическое расстройство» ему удобна. Она же все оправдывает. И вдруг психиатр докапывается до истины: а болезни-то самой нет!
— Есть много масок, под которыми людям вполне комфортно.
К слову: стоит вспомнить тот оселок, из-за которого советская психиатрия была вытеснена из психиатрии мировой: это диагноз «вялотекущая шизофрения». Считалось, что его придумали советские психиатры, чтобы иметь возможность причислять к шизофреникам диссидентов, дабы помещать последних в психбольницы и залечивать там, ограничивая их социальную активность. Тоже удобная «маска»! Но у зарубежных коллег подобные состояния тоже фиксировались, только они, как правило, рассматривались под другим ярлыком…
Хотел также заметить, что раньше люди, не особенно приспособленные к жизни в обществе, концентрировались при монастырях. Сейчас таких форматов не так много, а людей как-то надо классифицировать. И вернемся к нашему «герою». То, что вы описываете — лежит, ничего не делает, ни к чему не питает интереса, — может соответствовать картине формирования эндогенных (нейрохимических) расстройств, а может быть аддиктивным расстройством, которое для простоты мы можем назвать зависимостью. Тут опережающими темпами развивается информационная зависимость, тут есть и лудомания (игромания), и интернет-зависимость, все то, что стало нашей реальностью недавно…
— А может, он просто хитрый тунеядец, прикрывшийся маской больного? Но вы, психиатр, наверное быстро раскусите хитреца. А как понять матери, не прохиндей ли ее сыночка-корзиночка? Нужна ему помощь психиатра или, условно говоря, ремень?
— Существует точка бифуркации. Если ребенок хандрит, вял, мама измеряет ему температуру и обращается к врачу, который ставит диагноз и назначает лечение. Чем описанная вами ситуация должна отличаться от этой? Ребенок сутками лежит на диване, ничего не делает, хотя наверняка при этом ест, не желает общаться, но зато готов играть на компьютере в режиме 24/7. Если мама реально хочет понять, болен сын простудой или перешел «на другую сторону» и у него начала формироваться болезнь, она должна быстро действовать. Так же — обращаясь к специалисту. Но порой мамы тянут. И зря.
Иногда остается удивляться: человек мыться перестал, не ходит на занятия, не общается с друзьями, а у мамы еще какие-то сомнения — мол, вдруг сыночка просто устал. К специалисту надо бежать! В сухом остатке: самый главный признак большой беды — это если компьютер начал замещать собой реальную жизнь, то есть возникло социальное одиночество, которое разделяет только компьютер. Кстати, вспомните: еще недавно некоторые родители, обладатели первых компьютеров, хвастались: ваши-то дураки на улице бегают, а наш умный у компьютера сидит... Вот как меняется наш мир. Очень быстро.
— Итак, подведем итог: у ребенка, особенно в группе риска много подростков, обнаружилась некая «маска», которой он, не исключено, прикрывает свои зависимости. Наши — родительские — действия?
— Про специалиста мы уже сказали… Надо смотреть, что под ней, под маской, уточнить ее характеристики сможет только профессионал. Трудность в том, что скорость развития мира и количество новых вызовов так велики, что от тех же психиатров ждут новых подходов к терапии подобных состояний, но для этого многое еще нужно реформировать, обдумать…
Как просто сказать человеку, решившему бросить курить: «Все, ты больше не куришь!». Или урезонить алкоголика: «Все, больше не пьешь!». Мы исповедуем излишнюю декларативность, это факт. Но про компьютер так сказать нельзя. У нас компьютеризировано все, как вырвать его из жизни? Вот и ищутся новые пути решения проблемы: поскольку исключить фактор провокации данной зависимости из жизни нельзя, ведь человек будет встречаться с ней, надо сделать так, чтобы она не развивалась и не прогрессировала. Как — наша головная боль.
Насколько это сложно, говорит новый термин, которым мы стали пользоваться: «паллиативная наркология», которая и пытается выработать программу снижения вреда этой зависимости.
— Неужто может получиться?
— Поскольку еще ни один ребенок не впал в патологическую зависимость от школьных уроков, мы берем школьный регламент: 45 минут занятий и 15 минут — «переменка», перерыв. Но ребенок должен сформулировать, что он хочет получить от компьютера за выделенное ему время. Он задумывается… И это работает.
ПРЯМАЯ РЕЧЬ
Анна Варвянская, семейный психолог:
— «У меня СДВГ», «у меня ОКР», «у меня биполярка». Недавно подобное признание могли счесть опасным для репутации. Сегодня оно порой звучит почти как представление себя. В основе сдвига важная перемена: о психических расстройствах перестали молчать. Люди, которым действительно трудно, получили возможность говорить об этом без прежнего стыда. Но там, где исчезает запрет, часто появляется новая социальная ценность.
Признание приносит внимание, ощущение, что ты не один. А диагноз может стать ответом на вопрос «Что со мной не так?» и частью идентичности. Соцсети усиливают этот эффект. Фраза: «Это мое ОКР» запоминается лучше, чем рассказ о тревоге. Чем чаще эти признания получают отклик, тем привычнее этот способ говорить о себе. Опасность «моды» в том, что тяжелое состояние превращается в привлекательный ярлык, человек «зависает» на нем, вместо того чтобы разобраться в трудностях. Говорить о психическом здоровье стало легче. Важно, чтобы за громким названием не терялся сам человек.
ЦИФРА
3,5 миллиона россиян в год обращаются за психологической и психотерапевтической помощью. Цифру огласил министр здравоохранения РФ Михаил Мурашко в 2026 году.
*Синдром Кандинского — Клерамбо (синдром психического автоматизма) — это тяжелое психопатологическое расстройство, при котором человек чувствует, что его мысли, движения, эмоции и поступки контролируются кем-то извне.