Пять условий для одинокой птицы

Поезд должен был вот-вот тронуться. Таня напряженно вглядывалась в темноту январской ночи там, за окном. По ту сторону стекла кружила самая настоящая метель, а здесь, в вагоне, тепло и уютно, и полотенчики такие, как когда-то давно у бабули в доме были. Красно-зеленый узор по белому. Неужели повезло — одной в купе ехать всю ночь? А утром родной Минск. Таня ехала проведать родителей: серьезно заболела мама, и отец, такой всегда веселый и бодрый, вдруг в одночасье превратился в седого беспомощного старичка. Они будто поменялись местами, родители и их единственная дочка, уже перешагнувшая сорокалетний рубеж Танечка. Сейчас Тане надо было стать взрослой и взять ответственность за них, маму и папу. Они очень-очень ждали ее. Милая, умная Таня, когда-то давно уехавшая покорять далекую Москву — столица представлялась ей отдельным царством-государством, где она, отличница и красавица, должна занять свое достойное место.

Да и все, в общем-то, получилось как задумывала. Ну почти все. И вот сейчас едет Таня в родной город, чтобы там навести порядок: устроить маму в больницу, успокоить папу, пообещать им, что все у них будет хорошо. Она должна быть спокойна и уверенна.

А поезд сейчас поедет. Пять минут до отправления.

Дверь купе неожиданно распахнулась — сразу широко, и полная невысокая женщина с веснушками на лице улыбнулась Тане и сказала: — А мы, значит, попутчицами будем.

Таня тяжело вздохнула. Ей как-то не понравилась эта шумная дама — наверное, ровесница. Тоже где-то около сорока. Длинные, как театральные, ресницы и резкий излом накрашенных бровей, яркие губы, а вот передний зубик косо поставлен. Но попутчице это совершенно не мешает улыбаться на каждую мелочь.

Представилась:

— Лена.

И улыбается.

— Вместе поедем, чай пить будем и болтать. Или… по пять капель, может? У меня с собой есть, — показывает небольшую фляжечку и снова улыбается.

— Мне, вообще-то, надо бы лечь спать пораньше, — неуверенно говорит Таня.

Поезд уже тронулся, и сонная проводница проверила билеты и предложила чай. — Чай! Какая прелесть! Только обязательно — в подстаканниках принесите, и чтоб с лимоном! — громко распоряжается Лена и поясняет: — В поезде чай обязательно надо пить из стакана, и лимон тоже обязательно. Совсем другой смак.

Смак! Таня недовольно поморщилась на это словечко. А Лена не обращает внимания и говорит быстро, то и дело вставляя всякие «ой» и «тю».

— Я еду за любовью, — рассказывает Лена, хотя Таня вроде как не проявляет интереса к разговору и даже демонстративно переоделась в пижаму. Таня намекает, что ей надо бы уже лечь… Но Лена сыплет и сыплет словами, как сказочница. И выбалтывает Тане свою нехитрую историю.

Про то, как познакомилась на сайте знакомств — о, это просто настоящий принц, о таком она всю жизнь мечтала. Влюблялась, ошибалась. Хотя — все по судьбе; и можно ли назвать ошибкой то, что сейчас у нее трое детей? От каждого любимого мужчины по ребенку. Старшая уже сама скоро станет мамой, а Лена, значит, бабушкой. А еще два пацана: один от малоизвестного актера подмосковного театра, другой, первоклашка Лаврик, от женатого поэта.

— Ну тянет меня на творческих! Хотя сама-то я простая продавщица. А так-то кем только работать не приходилось… Тю! Но я ж красивая.

И опять довольно улыбается. Таня поежилась, как от холода, хотя в вагоне тепло, даже жарко, пожалуй.

Красивая!.. Да уж, веса под соточку, короткие пальчики унизаны колечками. Ресницы и губы как у куклы. «Мне бы такую самоуверенность», — грустно подумала Таня.

Таня с темно-серыми, как октябрьский пасмурный день, глазами. Худенькая, как юная девушка, и кожа белая, полупрозрачная, аристократичная. Никого-то у нее нет, у умной и красивой художницы Тани. В смысле — мужчины нет и ребенка нет. Мужчина, правда, был; законный муж. А с ребенком не получилось, ну и семья тоже, значит, не получилась. Муж стал бывшим и ушел к лучшей Таниной подружке, которая когда-то давно была даже свидетельницей на ее свадьбе.

А Таня стала художницей и состоялась, у нее выставки, и для театра она рисует декорации. Вот посмотри, Лена, — и суетливо вдруг начинает рыться в телефоне, чтобы показать фотографии своих картин.

— Тю! Картины! — глаза у Лены как две круглые вишенки. — Да это ж что ж такое-то… Разве ж в жизни это главное? Ой, картины эти, каляки, да стихи. У меня все мужики были творческие, я ж говорю, тянет меня на таких, и знаешь, все они с прибабахом. Главное-то в жизни другое…

— И что же главное? — Таня сердится на простую, как металлический рубль, Лену. — Главное-то что?

— Ну как что. Главное — это любовь и дети.

Лена будто не замечает, что Таня мечет, мысленно, конечно, громы и молнии. Слишком воспитанна Таня, не может оборвать неприятный этот разговор, неуместные откровения.

Лена рассказывает о том, что вот теперь, пройдя огонь, воду и медные трубы, натренировавшись на женатых поэтах и третьесортных актерах, познакомилась она с настоящим мужчиной. Его зовут Лев!

Снова смеется Лена. Она ему написала на сайте знакомств: «Если вы Лев, то, наверное, вы умеете громко рычать». Ну и завертелось.

— Понимаешь, настоящий он, этот Лев, делает металлические ключи, коньки точит. По металлу, одним словом. Вот и ко мне ключик подобрал. У меня таких не было еще, металлистов. Ну, давай по пять капель!

После двух глоточков «капель» Таню вдруг отпускает. И она даже начинает чуть-чуть улыбаться и сама шутить. Про Льва.

— Вообще, Лен, ты права: настоящий мужик идет в больницу только тогда, когда осколок копья, торчащий из спины, начинает мешать спать.

— Ой, спать на боку надо. А если копье торчит из бока, спать на другом боку, — подхватывает Лена и довольно хохочет.

Тане вдруг хочется рассказать о себе. Но что она может о себе рассказать, чем удивить Лену? И Таня вспоминает странное стихотворение испанского католического святого по имени Хуан де ла Крус. Таня нараспев декламирует:

Пять условий для одинокой птицы:

До высшей точки она долетает;

По компании она не скучает, даже таких птиц, как она;

Клюв ее всегда направлен в небо;

Нет у нее окраски определенной;

И поет она очень тихо...

Слышишь, Лена? Это я — одинокая птица.

Лена не хочет про одиноких птиц, не хочет про плохое и непонятное. Ей хочется говорить про своего великолепного Льва.

— А еще, знаешь, это хорошо, что у нас с ним имена на одну букву: «Л». Это хороший знак. У меня и детей всех на «Л» зовут: Лидочка, старшая, а потом Леонид и Лавр. Именем Лавр назвать сына придумал мой поэт. Я тогда знала, что он поэт, но не знала, что он не мой поэт, а женатый.

— Ну так ты же — Елена, это на букву «Е»? — дотошно спрашивает одинокая птица Таня.

Но Лена лишь отмахивается полной своей ручкой.

— Он сказал, Лев, что я похожа на Шамаханскую царицу, — хвалится она. — Я его спросила: возьмешь замуж без пяти минут бабушку с тремя детьми? Он сказал: не вопрос. А я купила билет на поезд и поехала. Он не знает, что я еду в Минск.

— Не зна-а-а-ет? — Таниному удивлению нет границ. — А если он маньяк? А если он тоже глубоко женат? А если…

Лена смотрит на нее, не мигая. Круглые, как у сойки, глаза в обрамлении густых ресниц впервые, кажется, не прячут в себе смешинку.

— Ты это… знаешь, давай спать. Мне надо завтра свежей быть и бодрой. Я ж царица. Шамаханская.

Царица Лена выключает свет и выходит из купе. А Таня лежит, накрывшись тонким шерстяным одеяльцем, отвернулась к стенке и слушает перестук колес. Она подозревает, что Лена ушла куда-то — может, в вагон-ресторан. А может, уже познакомилась с каким-нибудь импозантным попутчиком. Который не может уснуть: копье в боку мешает. Кажется, действительно где-то звенит неугомонный колокольчик смеха Шамаханской царицы. Она, Таня, никогда так не умела. Сорваться зимней ночью в незнакомый город, искать любовь, раз за разом ошибаясь. И почему-то горько до слез, что у нее такого не было и, наверное, уже не будет.

Таня дремлет и вдруг, сквозь сон, вспоминает, что в Минск она приедет 25 января — в Татьянин день. И видит во сне мальчика, — как его звали? — соседа по подъезду, который был в нее влюблен и каждый день на заснеженной лавочке писал одно слово: «ТАНЯ». Как она могла забыть про этого мальчика, ни разу не вспомнить его за все эти годы?

Может, если б не уехала она тогда покорять Москву, все бы у нее с ним получилось правильно и хорошо. Как его звали-то, этого мальчика?..

И вот уже темное утро — зимний день зажигается поздно. Таня подъезжает на такси к дому, и сердце ее сжимается от любви и жалости, когда видит в окне на втором этаже два родных лица. Мама и папа, совсем старенькие, ждут ее, дочку. Молодец она! Приехала сразу, и когда — в Татьянин день!

Какие вкусные блинчики с крыжовенным вареньем! Такие только мама умеет делать. И эта вот вазочка с вареньем, та самая, из Таниного детства. Здесь ничего не меняется, разве что родители очень сдали. Ну ничего, она все поправит. Она — сильная.

— Пап, а ты не помнишь, как того мальчишку звали, из десятой квартиры? — спрашивает, будто между прочим, она.

— Валерку? — будто ждал вопроса отец. — Он тут, Валерка, так и живет. Помогает нам, мать вот в больницу отвозил, денег не взял. Так обрадовался, когда узнал, что ты приедешь. Он так и не женился, Валерка. Собачку только завел, маленькую, черненькую.

Ну конечно! Валерка. Таня подошла к окошку и увидела худого невысокого мужчину с черной собачкой. И он тоже, будто почувствовав взгляд, поднял голову — капюшон куртки свалился с головы, и он серьезно, выжидательно смотрел на окошко на втором этаже.

А на скамейке, по свежевыпавшему снегу, было выведено крупными печатными буквами: «ТАНЯ».